Рациональные люди

      Сенку стоял у стола, заполненного колбами, и с привычным энтузиазмом объяснял очередную химическую реакцию:       — Смотри, когда мы добавляем этот катализатор, скорость реакции увеличивается в десять раз...       Рин не слушала.       То есть она слышала его голос, отдельные слова долетали и даже складывались во что-то осмысленное, но мозг отказывался их обрабатывать. Солнечный свет, падающий из окна лаборатории, очерчивал его профиль, подсвечивая белые пряди, делая их почти серебряными. Она любовалась тем, как двигаются мышцы его шеи, когда он говорит, как красиво изгибаются его губы, когда он произносит научные термины. Его руки... сильные, но такие осторожные, когда он берёт хрупкие колбы.       — ...и тогда молекулярная структура изменится, позволяя нам...       Рин невольно задержала дыхание, когда он наклонился ближе к столу, показывая что-то в записях. Его плечи, обтянутые простой рубашкой, его длинные пальцы, держащие карандаш... Взгляд блуждал где-то между его руками и его лицом.       — Видишь, как меняется цвет? Это признак... — начал он и осёкся. — Рин?       — А? — она вздрогнула.       Сенку поставил ложечку на стол.       — Ты вообще слушала? Я только что объяснил ключевую часть процесса.       — ...да, конечно, — заулыбалась Рин.       — И какая температура нужна,чтобы экстрагировать активные вещества?       — Семьдесят градусов, — Рин быстро облизнула губы.       — Ну надо же, — удивление мелькнуло на физиономии Сенку и тут же сменилось довольной усмешкой. — Угадала.       — Это не "угадала", — притворно фыркнула она, скрещивая руки на груди. — Я внимательно слушала.       — Ладно, допустим, — согласился он, убирая волосы с лица. — По крайней мере, ты запомнила цифру. Уже неплохо.

***

      Рин откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение наконец отпускает. Сенку ушёл, устроив небольшой перерыв, и теперь лаборатория погрузилась в тишину.       Она открыла блокнот, чтобы пробежаться по записям, сделанным во время занятия. Между строками формул и схем выделялась крупная, неровная надпись с названием темы.       Рин задумчиво провела пальцем по словам. Всё выглядело до боли знакомо — травы, растворы, расчёты. Но вместо концентрации на теме её мысли снова ушли в сторону. Она прокрутила в голове недавние моменты: как двигалась его челюсть, когда он сжимал зубы от сосредоточенности. Как он перехватил колбу, и на запястье проступило тонкое, натянутое сухожилие. Как он потянулся к верхней полке и рубашка вылезла из-за пояса, обнажив узкую полоску кожи на животе, и она уставилась на эту полоску, забыв, что он ей в этот момент что-то объяснял. И этот его взгляд — изучающий, без малейшего намёка на равнодушие.       Рин прикрыла глаза и выдохнула. Мысли не отпускали. Внутри поднималось что-то, тяжёлое, как прилив, который не замечаешь, пока вода не доходит до горла. Оно не окатило, не ударило. Оно медленно заливало её каждый день, оставляя после себя сладкую, тягучую растерянность.       "Что это со мной?" — мелькнула у неё мысль.       Всё в нём осталось прежним. Голос, руки, привычка крутить карандаш, когда задумается. Ничего не изменилось в нём, но всё вокруг стало ощущаться иначе - ближе, теплее, нужнее. Последние недели были тяжелее, чем она показывала, и посреди всего этого его спокойствие оказалось единственным, что удерживало её на плаву.       Рин уронила голову на руки и тихо застонала. Потому что это было нечестно. Нечестно, что человек может вот так, ничего не зная, ничего не делая специально, перевернуть в ней всё. Впервые в жизни смотрела на человека и не могла объяснить себе, почему от его голоса у неё мягчеет что-то внутри, почему его усталое лицо в конце дня вызывает желание коснуться, почему ей хочется сделать для него что-нибудь хорошее просто так, без причины.       Нежное, неизлечимое, бездонное чувство, которому она не дала название, окончательно накрыло её.       Когда Сенку вернулся в лабораторию, он застал Рин сидящей за столом, уткнувшейся лицом в сложенные руки.       — Эй, — он присел рядом, — ты в порядке? Сегодня ты какая-то рассеянная.       Рин промычала что-то в сложенные руки. Сенку протянул руку и тыльной стороной ладони коснулся её лба. От этого прикосновения Рин невольно вздохнула, и этот звук был слишком... красноречивым.       Рука Сенку замерла на её лбу. Секунду он молчал. Потом убрал ладонь, и по его лицу медленно расползлась понимающая усмешка.       — А-а, — протянул он. — Вот оно что. Ну, с такими мыслями наука в голову точно не полезет. Даже не пытайся.       — Отстань... — Рин подняла голову и посмотрела на него почти жалобно.       Она уткнулась лицом ему в грудь, пряча пылающие щёки. Сенку провёл ладонью по её волосам, медленно пропуская пряди между пальцами.       — Расслабиться не хочешь?       Рин чуть отстранилась, глядя на него с подозрением:       — Что ты имеешь в виду?       — Раз уж тебя больше интересует моя анатомия, предлагаю сменить программу. Я тоже сегодня, если честно, запарился.       — Сенку! — Рин попыталась отвернуться, но он мягко удержал её за руку, явно забавляясь её смущением.       — Что? Я констатирую факт. Ты пялилась, я пялился. Так что мы квиты.       Сенку не отпустил её руку. Его пальцы переплелись с её, и это движение прошло по ней разрядом, от кончиков пальцев до рёбер. Он сидел так близко, что она чувствовала тепло его дыхания на щеке, различала запах его кожи, и в этой близости, тесной, душной, без единого зазора, у неё не осталось ни одной мысли, кроме одной, самой бесполезной.       Скрипнули половицы.       Рин отлетела в сторону и схватила первый попавшийся лист. Сенку облокотился на дальний край стола и принял самый серьёзный вид, на который был способен.       — О, вы занимаетесь! — Хром заглянул внутрь. — Я думал... А, неважно. Сенку, там Касеки искал тебя.       — Потом, — отмахнулся Сенку. — Мы тут важную тему проходим.       Хром ушёл.       Рин выдохнула и обессиленно опустила голову на стол, но тут же вздрогнула, почувствовав его дыхание у плеча.       — Так на чём мы остановились? — прошептал он ей на ухо. — Уже перестали делать вид, что мы тут занимаемся наукой? Потому что наукой тут не пахнет уже давно.       — Сенку... — выдохнула она, но возражать уже не было сил. — Не делай так, когда я пытаюсь учиться.       — Мы полтора часа топчемся на месте, потому что половина мозга занята не тем. Если разрядить напряжение сейчас, оставшееся время будет в три раза продуктивнее. Чистая математика...       Рин не дала ему закончить. Подалась вперёд, перехватила его лицо ладонями и накрывала его губы своими, так решительно, что он забыл конец собственной фразы. Его руки легли ей на талию сами, раньше, чем голова успела отреагировать. Порох, а не девчонка.       — Кажется, — выдохнул он, когда она оторвалась, — я недооценил тебя.       — Да хватит уже, — прошептала она и забралась к нему на колени.       Юбка задралась на бёдрах, и ей было плевать. Её ладони легли ему на грудь, прошлись вниз, нащупали край рубашки и потянули из-за пояса. Пальцы скользнули под ткань, по горячей коже живота, и она почувствовала, как его мышцы напряглись под её руками, как он втянул воздух сквозь зубы.       — Быстро осваиваешься, — голос у него сел.       — А ты не возражаешь, — она подняла голову и улыбнулась ему так, что у него дёрнулся кадык. Дерзкая, бесстыдная, абсолютно уверенная в себе.       Рин наклонилась к его шее. Прижалась губами к тому месту, где билась жилка, горячая, частая, и провела языком вверх, к уху. Сенку запрокинул голову, открывая шею, и его пальцы впились ей в бёдра сквозь ткань юбки так крепко, что она почувствовала каждый палец по отдельности. Она прикусила мочку его уха, мягко, медленно, и его бёдра непроизвольно дёрнулись под ней, и это движение прошло через неё горячей острой волной от живота до позвоночника.       — Ты понимаешь, что делаешь? — выдохнул он, и это прозвучало не как вопрос, а как последняя попытка зацепиться за что-то рациональное.       Рин подняла голову. Волосы упали ей на лицо, губы припухли.       — Возможно, — она улыбнулась и поцеловала его снова.       Язык прошёлся по его нижней губе, прежде чем прикусить. Его ладонь сползла с поясницы ниже, забрались под задравшуюся юбку и сжали горячую кожу. Рин простонала ему в рот. Вторая полезла под её рубашку, вверх по позвоночнику, считая позвонки ладонью, желая услышать этот звук ещё раз.       Они бы и продолжили, если бы не новый звук за дверью — теперь это был не просто шаг, а громкий стук.       — Сенку! — позвал снаружи голос Хрома. — Ты ещё там? Касеки уже ждёт, ты обещал посмотреть чертежи!       Они замерли. Рин, не поднимая головы, тихо пробормотала:       — Думаешь, если мы будем тихими, он уйдёт?       — Сомневаюсь, — ответил Сенку, всё ещё стараясь восстановить дыхание.       — Тогда в следующий раз выберем место получше.       — Договорились, — тихо отозвался он, осторожно убирая прядь её волос за ухо.       Так установилась особая игра.       Рин стала заглядывать в лабораторию под любым предлогом. Проверить запасы, посоветоваться насчёт нового лекарства, спросить о чём-то, что могло бы подождать до завтра, до послезавтра, до следующей недели. Предлоги становились всё прозрачнее, а она не утруждалась это скрывать. Наклонялась над столом чуть ниже, чем нужно, позволяя волосам скользнуть по его плечу. Тянулась за склянкой на верхней полке, зная, что блузка при этом задирается, обнажая полоску кожи на пояснице.       Сенку отвечал полным игнорированием. Не поднимал глаз от записей, когда она проходила мимо, нарочно задевая его плечом. Продолжал писать, когда она стояла слишком близко, что только раззадоривало её. Она становилась смелее — могла прижаться к его спине, якобы пытаясь что-то достать через стол, или наклониться слишком близко, показывая какие-то записи. В такие моменты чувствовала, как каменеют его плечи, и от этого в груди расцветало горячее, пьянящее торжество.       Он позволял ей думать, что контроль на её стороне. Терпел, выжидал, не показывая ничего. Но дождавшись момента, когда она в очередной раз тянулась к полке за его спиной, легко перехватывал её. Одно плавное движение — и вот уже его пальцы скользят вверх по её руке, заставляя забыть, зачем она вообще подошла.       — Как удобно, что ты постоянно что-то забываешь у меня.       В такие моменты все её уловки осыпались, как штукатурка, и она стояла перед ним без единой заготовки, с пустой головой, а он усмехался, довольный произведённым эффектом.       Прятаться приходилось тщательно, но им обоим нравился этот риск. Каждый взгляд украдкой, каждое случайное прикосновение на людях только раскручивало пружину. Склады, тёмные углы лаборатории, маленькая комната в медицинском крыле. Приходили и уходили в разное время. Отработали систему знаков: сдвинутая колба на столе, бумаги, сложенные определённым образом.       В конце концов, некоторые эксперименты требуют особых условий. И если ради этих условий приходилось запираться в кладовой и гасить лампу, они были готовы на такие жертвы. Рин иногда сама удивлялась тому, как быстро он менялся, стоило им остаться вдвоём. Человек, обычно погружённый в расчёты по уши, вдруг оказывался совсем другим, и этот другой был жадным, внимательным и совершенно не рациональным.

***

      В этот раз они были у неё. Сенку привалился к столу, наблюдая, как она перебирает записи. Свет свечи ложился на её волосы, выхватывая из темноты тёплые рыжеватые пряди, и он поймал себя на том, что совершенно не слышит, о чём она говорит.       Он понимал, почему его к ней тянет. Влечение — это химия, а химия подчиняется законам. Он мог бы разобрать собственное состояние на молекулы. Дофамин вспыхивал каждый раз, когда она входила в комнату, превращая её присутствие в награду, которую мозг требовал снова и снова. Окситоцин копился с каждым прикосновением, запоминая её тепло, запах, голос, делая привязанность физической, как мышечная память. Адреналин добавлял яркости: ожидание, напряжение, контраст между предвкушением и тем, что за ним следовало.       Он мог объяснить и то, почему находил её привлекательной. Биология выбора партнёра работала безотказно: симметрия лица, пропорции тела — всё это древние маркеры здоровья и хороших генов. Её запах — едва уловимый, но каким-то образом правильный — тоже не был случайностью. Человеческий организм запрограммирован искать совместимость на уровне иммунной системы, и его тело уже сделало свой выбор задолго до того, как он осознал это.       Рин не играла в загадки. Не прятала то, чего хотела, не ждала, пока он догадается. Её уверенность не нуждалась ни в подтверждении, ни в разрешении. Это притягивало его сильнее всего. Рядом с ней не было той дурацкой неопределённости, от которой он бесился, не нужно было расшифровывать намёки, строить гипотезы. Всё лежало перед ним, открыто и честно, и оставалось только позволить этому случиться.       Она не стеснялась своих желаний. Эта откровенность была чертовски привлекательной и, если честно, немного льстила ему.       Но было ещё кое-что. То, о чём они молчали по обоюдному согласию, не произнося вслух и даже не формулируя для себя. За играми, за физикой тел пряталось что-то тихое и упрямое. Он замечал это по мелочам. По тому, как легко ему дышалось рядом с ней. Как естественно она вписывалась в его жизнь, не ломая ничего, не требуя места, просто занимая его. Даже в самые тяжёлые часы работы её присутствие не мешало, наоборот, всё становилось яснее, чище. С ней не нужно было притворяться кем-то другим или разжёвывать очевидное. Она просто понимала. И это "просто" стоило дороже всей химии.       Его взгляд опустился. Рука нашла дорогу сама, без команды. Мягкая ткань смялась под его пальцами. Рин подалась назад, упёрлась бедром в стол, но не отодвинулась, когда он шагнул ближе.       Ладонь легла ей на спину, прошлась вдоль позвоночника, считывая: как ускоряется дыхание, как напрягаются мышцы под его рукой.       — Кстати, — сказал он тихо, — последние десять минут не слышал ни слова.       — Я заметила, — ответила она с лёгкой улыбкой.             Рин хотела добавить что-то ещё, но слова застряли в горле, когда его вторая рука легла ей на талию, большой палец едва ощутимо поглаживая тонкую полоску обнажившейся кожи над поясом юбки.       Их взгляды пересеклись — он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах она видела то самое выражение, которое заставляло её сердце выделывать кульбиты. Мысли будто растворились, остались только ощущения: тепло его рук, его дыхание так близко, что кружилась голова. В следующее мгновение его пальцы чуть сжались, и он легко подхватил её, усаживая на край стола.       Теперь они были на одном уровне. Рин невольно подалась вперед, позволяя ему оказаться ближе, чем позволяют приличия. Но вместо того чтобы притянуть её к себе, он взял её ладонь, и этот простой жест почему-то оказался важнее всего остального. Его пальцы прошлись по её костяшкам, по линиям на ладони, по каждому изгибу. Прикосновение к пульсу — такое мимолетное, но заставляющее сердце биться чаще. Невесомая ласка там, где кожа особенно чувствительная. В этом простом жесте было больше откровенности, чем во всех их поцелуях.       Рин уткнулась лицом ему в плечо, но это не остановило его. Вторая рука скользнула под край юбки, едва касаясь кожи — такое осторожное, изучающее движение. Пальцы очертили выступ бедренной кости, и это простое действие отозвалось где-то глубоко внутри.       — Что случилось с той девушкой, которая так уверенно меня провоцировала? — его пальцы замерли там, где кожа особенно чувствительная, но не двигались дальше, превращая каждую секунду в сладкую пытку.       Ответом был прерывистый вздох, тихий, сдавленный, и от этого звука по его телу прошла дрожь. Она сжала его коленями, притягивая ближе, и от этого в голове помутилось. В груди разливалось странное тепло. Все эти формулы гормонов, анализ феромонов и биологических маркеров — всё вдруг потеряло значение. Остались только её прерывистое дыхание, тепло её кожи под его пальцами, то, как доверчиво она льнула к нему. Никакая наука не могла объяснить, почему от одного её тихого стона у него перехватывало дыхание.       Его рука скользнула выше, каждое прикосновение к обнаженной коже живота заставляло Рин вздрагивать. Она чувствовала, как его пальцы очерчивают линию ребер, как замирают на талии, лаская чувствительную кожу.       Кожа на его руках — чуть мозолистая от бесконечных экспериментов, с едва заметными ранками от химических ожогов и порезов — дарили особенно острые ощущения. Каждое прикосновение отзывалось ярче, но в этой лёгкой грубости было что-то завораживающее. Как наждачной бумагой по шёлку.       Рин подняла голову, встречаясь с его взглядом. Он смотрел на неё из-под полуприкрытых век с той особой полуулыбкой, что всегда показывала, что он понял её настроение. Её пальцы сжались на его рубашке, но она не спешила притягивать его ближе — само ожидание, эта игра на грани уже кружила голову. Она чувствовала, как он замер в ожидании её следующего движения.       Медленно, невесомо провела кончиками пальцев по его шее, от уха вниз, к ключице, и почувствовала, как его дыхание стало тяжелее. Он не двигался, позволяя ей эту маленькую власть, только в глазах зажёгся опасный блеск. Он держался, но она чувствовала, как сжимаются его пальцы на её талии, как меняется ритм его дыхания.       Когда она наклонилась ближе, почти касаясь его губ своими, его выдержка наконец подвела его — он сократил последние миллиметры между ними одним резким движением.       Поцелуй вышел глубоким, тягучим. Он притянул ближе и Рин невольно выгнулась навстречу. Дыхание сбилось, когда она прижалась ещё ближе.       В этот момент что-то на столе, банка, склянка — неважно — сдвинулось с места.       Звук разбившегося стекла заставил Сенку отвлечься.       — Что это было? — он чуть отстранился, глядя на пол.       — Ничего важного, — Рин потянулась к нему, но его учёное нутро уже проснулось.       — Ничего важного обычно не собирается в серебряные капли, — он отступил на шаг, внимательно разглядывая растекающуюся по полу жидкость. — Это ртуть.       Рин спрыгнула со стола, поправляя блузку:       — А, это... Ну уберём сейчас.       — И почему я не удивлен? — в его голосе слышалась теплая усмешка. — Напомни-ка, как она здесь оказалась?       — Ты принес, — она подошла ближе, протягивая ему перчатки. — Сказал, у тебя места нет.       Он принял перчатки, на секунду задержав её руку в своей.       — Допустим, — нехотя заметил Сенку, уже направляясь к шкафу в углу комнаты. — А что я говорил про хранение?       — Не помню, — она наклонила голову, разглядывая блестящие капли на полу. — А что это вообще такое?       — Вспоминай, — он усмехнулся, доставая какой-то порошок из шкафа. — Мне даже интересно, слушала ли ты тогда. Ладно. Открой окно.       Рин послушно распахнула раму. В комнату тут же ворвался холодный воздух. Тем временем Сенку уже натянул перчатки и маску, достал из шкафа стакан с водой и пинцет.       — Раз это так опасно, зачем было оставлять у меня? Держал бы у себя, — сказала Рин, рассматривая как Сенку аккуратно собрал крупные капли пинцетом, осторожно опуская их в стакан с водой.       — Потому что кто-то, — он сделал паузу, — очень убедительно доказывал, что у меня слишком тесно.       Собрав все крупные капли, он достал из ящика тонкую кисть и аккуратно подмёл мелкие фрагменты в совок. Затем посыпал место порошком цинка, чтобы связать остатки.       — Я не помню такого, — Рин присела рядом, помогая убирать нейтрализованную смесь.       — Конечно, не помнит она. Как кто-то очень отвлекающе облокотился на мой стол, ты тоже не помнишь.       — Так вот почему ты отдаёшь мне свои химикаты, — она улыбнулась, щёки потеплели. — А я думала, это научная щедрость.       — Научная щедрость, конечно, — фыркнул он, поднялся, аккуратно поставил стакан с водой и ртутью на стол, затем завернул пинцет и кисть в ткань. — Ради науки люди не распускают волосы и не наклоняются подозрительно низко.       — Понятия не имею, о чём ты, — она поднялась, отряхивая руки. — Я просто спросить что-то у тебя хотела.       Сенку аккуратно снял перчатки и маску, заворачивая их в ткань, и только поднял голову, как Рин уже скользнула к нему ближе, игриво прижимаясь.       — Ну что, теперь можно продолжить?       Он остановил её лёгким касанием плеча.       — Пары ртути ещё в воздухе. Проветривать минимум сутки       — То есть мне придётся закрыть комнату?       — Именно. И обработать поверхности содовым раствором.       — Ну ладно... — тихо выдохнула Рин.       Она наблюдала, как он укладывает собранные материалы в герметичный контейнер, и не могла сдержать улыбку. Было что-то особенное в том, как легко он переключался — только что страстный и нетерпеливый, а теперь полностью погружённый в совсем другой процесс.       — И куда теперь мне идти, раз тут так опасно? — спросила она, когда он закончил.       — Так уж и быть, — Сенку протянул ей руку. — Посидишь пару часиков у меня в лаборатории. Как раз не помешает обсудить технику безопасности.       — Это теперь так называется? — Рин рассмеялась, вкладывая свою ладонь в его.       — Десять миллиардов процентов, что тебе понравится, — он притянул её ближе, а затем добавил серьёзно. — Я же и вправду собрался рассказывать тебе технику безопасности.       Она улыбнулась.       — Да конечно.