Рациональные люди

      Весеннее солнце пробивалось сквозь листву, дробясь на сотни мелких пятен, и трава под ними выглядела как россыпь золотых монет. Рин сидела, откинувшись на ствол дерева, а Сенку устроился головой чуть выше её колен, на мягком изгибе бедра, якобы собираясь вздремнуть. Но сон не шёл.       Ветер трогал подол её платья, приподнимал ткань на мгновение, обнажая колени, и ронял обратно. Солнечные пятна скользили по её лицу, по губам, по шее, а тепло тела под его затылком, приглушённое тканью, будоражило воображение куда сильнее, чем имело право.       Сенку закрыл глаза, но ощущения только обострились. Мысли не слушались, соскальзывали туда, куда он не давал им разрешения. Он пытался зацепиться за что-нибудь нейтральное, чуть повернул голову, делая вид, что устраивается удобнее, но уловил лёгкий запах чего-то цветочного, от чего его рациональная часть тут же сдалась куда более примитивной. Рин что-то тихо напевала, перебирая его волосы, явно не подозревая, какие картины затмили его сознание.       Тихое пение превратилось в бесстыдные звуки, как только его рука скользнула по её бедру выше, сдвигая подол. Ткань платья сбилась, открывая её ему целиком. Он видел, как её кожа покрылась мурашками от ветра и от его взгляда. Его пальцы спустились ниже, туда, где ткань уже влажная от её жара, и он почувствовал это даже не касаясь. Она сама раздвинула бёдра шире, позволяя ему делать то, что он так хочет, а он словил её взгляд на себе. Её губы прикушенные, чтобы сдержать стоны. Её руки, скользящие по его спине, впивающиеся в плечи, волосы, притягивая ближе, как она шепчет его имя, прося продолжить. Он представил, как изменилось бы её дыхание, если бы он...       Нет. Он снова остановил поток сознания, пытаясь сосредоточиться на чём-то другом. Например, на том, как ветер шелестит листвой. Или на том, как... её руки снова прошлись по его волосам, посылая волну мурашек по спине и ниже.       Десять миллиардов процентов за то, что она даже не догадывалась, какие мысли вызывает в нём простое перебирание его волос.

***

      После того как Сенку вернулся в лабораторию, работа совершенно не шла. Он пытался сосредоточиться на своих заметках, но его мысли возвращались к утреннему эпизоду, которого в реальности даже не существовало. Хром застал его за тем, как он в третий раз за день менял порядок пробирок на столе без видимой цели.       — Эй, Сенку, ты случайно не заболел? Ты сегодня какой-то… странный, — Хром, склонив голову, внимательно смотрел на него.       — В полном порядке, — буркнул Сенку, стараясь не встречаться с ним взглядом.       — А зачем ты тогда добавляешь сахар в азотную кислоту?       Сенку замер. В его руках действительно была банка сахара, и он уже склонился над мензуркой. Он поставил всё на стол с таким видом, будто так и планировал.       — Эксперимент, — коротко ответил он, надеясь, что этого будет достаточно.       — Эксперимент? — переспросил Хром, задумчиво почесав затылок. — Что-то не припомню, чтобы ты упоминал про такой метод.       — Хром, — Сенку наконец посмотрел на него, и в этом взгляде была вся усталость мира, — если я буду объяснять тебе каждый свой шаг, мы никогда не сдвинемся с места...       Дверь лаборатории открылась без стука. Ген возник на пороге с ужасно недовольным видом, будто у него за спиной горели ещё двадцать дел поважнее. Скользнул внутрь, привалился плечом к косяку и даже не удосужился оглядеть комнату. Ни Хром, ни стол, ни банка сахара, стоящая в опасной близости от мензурки с кислотой, не удостоились его внимания.       — Там Рюсуй тебя ищет, — обронил он, будто делал одолжение. — Очень нуждается в твоей гениальной помощи, бла-бла, помоги пожалуйста, это очень важно, аж меня прислал.       — Сам разберётся, — тут же бросил Сенку, не оборачиваясь, чем привлёк внимание Гена.       — Он весь день такой, — тихо пожаловался Хром. — Сначала сахар в кислоту, потом эта странная хмурость. Может, он действительно заболел?       Ген понаблюдал за Сенку около минуты. Нервные руки передвигали банки по столу без всякого смысла. Челюсть сжата, взгляд мутный, между бровями залегла складка, которая появлялась у него только тогда, когда что-то шло не по плану. Весь он сейчас был похож на человека, которого изнутри грызёт что-то зубастое и невидимое. Гену не нужно было ни спрашивать, ни подслушивать, ни собирать улики. Он знал этого придурка слишком хорошо. Проблема простая. Даже для менталиста оскорбительно простая.       — А ты прав, — протянул Ген. — Это что-то личное или просто день такой?       Сенку даже глаз не поднял, просто продолжил делать вид, что сосредоточен на своих делах.       — О, молчание. Значит, точно личное, — Ген улыбнулся и, проходя мимо, нарочно задел банку. Она чуть качнулась, и Сенку едва успел поймать её, прежде чем она опрокинулась.       — Ген, — процедил он, осторожно ставя банку обратно. — Ты же уже сказал, что хотел, а дверь за тобой почему-то всё ещё открыта.       — Не так быстро, Сенку, — Ген поднял палец, как будто хотел подчеркнуть важность своих слов. — Может, ты просто игнорируешь очевидное. Наука и медицина должны идти рука об руку.       — И что это значит? — спросил Сенку, уже чувствуя, куда Ген клонит.       — Загляни в медпункт.       — Уже сходил, — мысль сама вырвалась вслух, тихо, но она осталась замеченной. — Ты слишком много болтаешь.       — А ты слишком мало, — не остался в долгу Ген, усмехнувшись. — Но ничего, я умею читать между строк.       — Вот и читай за дверью.       — Эй, я что-то пропустил? Какая медпомощь? — Хром искренне нахмурился.       — Ты ещё слишком молод для таких сложных вопросов, — ответил Ген, хлопнув Хрома по плечу. — Ну что, Сенку, сколько тебе нужно времени? — Пять минут? Десять? Неужели полчаса?       — Ты чего хочешь, Ген?       — Просто мне надо что-то ответить Рюсую, — Ген с трудом сдерживал улыбку. — Полчасика? Я знаю, ты ведь не из тех, кто торопится.       — Я иду сейчас.       — Да ладно тебе. Пять минут, десять… — Ген чуть помолчал, перед тем как добавить — Ну можно все сорок. Рюсуй всё равно никуда не денется.       — Ты действительно получаешь удовольствие когда бесишь меня, да?       — Конечно. Пойду тогда я в медпункт! — он подхватил Хрома за плечо и развернул к выходу, подталкивая перед собой. — Хром, оставь бедолагу, он и без тебя справится.       Хром, по-прежнему ничего не понимая, открыл рот, но Ген уже вытолкал его за дверь и сам поплёлся следом.              Оставшись один, Сенку не двигался. Сидел, уставившись на колбы, и не видел ни одной. Было тихо, и в этой тишине её прикосновения возвращались снова и снова.       — Чёрт бы побрал эти инстинкты, — пробормотал он себе под нос.       Гений, спаситель человечества, а сыплет сахар в кислоту, потому что в голове вместо формул её колени в солнечном свете. Нет у него этой роскоши нет. У него конец света и список дел на сотню лет вперёд, но где-то между пунктом всех задач затесалась Рин, и вычеркнуть её из этого списка у него не получается, как бы он ни старался.       Он хотел её. Это было глупо отрицать. Хотел так, что от этого темнело в глазах и кровь шумела в ушах. Хотел касаться, хотел ближе, хотел всё, всё, чего нельзя. А нельзя было почти всё. Нельзя оставаться с ней наедине и думать о том, какая у неё кожа. Нельзя целовать её и останавливаться каждый раз на одной и той же черте, потому что за этой чертой слишком опасно доя обоих. Нельзя идти дальше. Да и то, что между ними уже было, тоже нельзя, если честно. Мир разваливается, люди ждут от него чуда, а он лежит под деревом, считает веснушки и любуется коленкам. Прекрасный план спасения человечества.       При всей злости на себя, на обстоятельства, на этот каменный, сломанный мир, в котором у него нет права быть обычным подростком, он понимал одну вещь. Без всего этого не было бы её. Без окаменения, без трёх тысяч семисот лет, без катастрофы они бы не встретились никогда. Не было бы этого дерева, этой травы, этого бессмысленного и такого важного. Тот самый мир, который отнял у него всё, дал ему Рин, и от этого было одновременно легче и больнее.       Физиология. Всё это физиология. Особенности полового созревания, окситоцин, дофамин, тактильный контакт.       Он покачал головой, отгоняя все мысль, и снова взял колбу. Работа. Только работа. Мир не подождёт, пока его создатель разберётся в своих гормонах.

***

      Ген стоял в дверном проёме медпункта, привалившись плечом к косяку, и смотрел на Рин так, как рыбак смотрит на поплавок, который вот-вот дёрнется. Не торопился. Не входил. Просто стоял, впитывая картину: Рин, собранная, сосредоточенная, с аккуратно закатанными рукавами, склонилась над плечом Никки, которая только что зашла с жалобой на болеющее плечо.       — А я думал, ты сегодня выходная, — протянул он наконец. — Не ожидал увидеть тебя здесь. Ты же вроде была занята другими... делами.       Рин не подняла глаз. Пальцы продолжали ощупывать плечо Никки, ровно, спокойно.       — Не понимаю, о чём ты, Ген. Я весь день здесь.       — Ну да, такая ты трудяга, я и забыл. Весь день работала. Не выходила никуда.       — Именно.       — Никуда-никуда?       — Сказала же.       — Просто спрашиваю. Просто мне показалось, что когда я шёл мимо большого дуба, того, который на холме. Там кто-то лежал. Двое. Впрочем, может это были олени...       Рин слегка приподняла брови, продолжая осмотр, но её губы едва заметно улыбнулись.       — Ген! — вмешалась Никки, слегка сжимая плечо. — Ты что тут забыл? Это медпункт, а не место для твоих шуток.       — Ну, Никки, я просто историю хотел рассказать весёлую, — Ген невинно поднял руки. — Сенку сегодня настолько увлёкся работой, что насыпал сахар в кислоту. Представляете? Сахар в кислоту.       — Надеюсь, никто не пострадал, — тихонько проговорила Рин, не поднимая глаз от своей работы.       — Сенку, кажется, перегрелся на солнце. Бедолага... — участливо посетовал Ген, но тут же встрепенулся. — Ой, Рин. У тебя там сзади...       Рин резко обернулась.       — Где?       — На волосах, — Ген сделал пару мягких шагов к ней и наклонился, чуть прищурившись, будто разглядывал что-то крохотное. — Что это там такое...       Рин потянулась к своей голове, но он перехватил её ладонь и осторожно опустил обратно.       — Подожди, я сам. Запуталось. Вот тут, за ухом...       Рин стояла, не шевелясь, глядя прямо перед собой, пока Ген что-то аккуратно выпутывал из её волос. Чужая рука осторожно легла ей на волосы, задержалась где-то у виска, расправляя запутавшуюся прядь.       — Всего лишь листочек, — сказал он с облегчением. — Кажется, дубовый.       Он вытянул руку, показал маленький зелёный листик лопастной формы. Рин смотрела на листик. Ген смотрел на Рин.       — Такой красивый. Может, прицепилось по дороге в медпункт, — задумчиво сказал он. — В котором ты была весь день. Не выходя.       У Рин на её лице промелькнуло что-то беспомощное, детское, как у ребёнка, которого застали с вареньем на подбородке. Она пискнула и застенчиво улыбнулась, сама не зная почему. Щёки чуть порозовели - то ли от того, что он всё понял, то ли от того, как мягко он это сказал. Она так и не нашлась что ответить, только смотрела на Гена снизу вверх, и в этом взгляде было и сожаление, что её раскусили, и какое-то странное облегчение.       Ген расплылся в ласковой улыбке и вложил листок ей в руку.       — Держи. Трофей твой будет. А я пойду.       Рин сжала листок в кулачке, прижала к груди и почти беззвучно хихикнула, отворачиваясь.       — Спасибо, — пробормотала она, и сама не поняла, за что благодарит.       Ген махнул рукой и выскользнул за дверь. Его шаги затихли в коридоре, и в медпункте стало тихо. Рин разжала кулак, посмотрела на листок на своей ладони, маленький, зелёный, дубовый, и снова улыбнулась, глупо и счастливо.              Никки проводила его взглядом и покачала головой. Дуб на холме. Олени. Перегрелся на солнце. Очередная ерунда. Ген стебёт всех и всегда, в этом нет ничего нового, и принимать его слова всерьёз было бы так же глупо, как верить гороскопам.       — И как только вы с Сенку его терпите... —она откинулась на стул, массируя своё плечо, и устало выдохнула. — Я уже совсем устала от этих намёков Гена. Это же просто невозможно! Каждый раз, как он открывает рот, чувствуешь себя как в каком-то дешёвом романе.       — Точно, — Рин кивнула, возвращаясь к осмотру. — У нас с Сенку крепкая дружба и партнёрство в работе. Зачем Ген придумывает...       — Я вообще не понимаю, у кого есть время на эти романтические заморочки, когда тут столько дел! Мы занимаемся важным, а не ерундой.       Рин отвернулась.       Она молча принялась за работу, аккуратно подготавливая жгут, чтобы наложить его на плечо Никки. Осторожно подтянула ткань, затягивая её, проверяя, всё ли на месте, и взгляд её был сосредоточен.       — Ген всё продолжает болтать про вас. Это не имеет никакого смысла, — Никки снова изогнула губы в недовольной гримасе.       Рин коротко мыкнула, стараясь скрыть свою реакцию. Она поднимала руку Никки, чтобы проверить, как она себя чувствует после обработки плеча, и её пальцы на миг замерли. Но она быстро продолжила, будто ничего не произошло.       — А что, собственно, Ген болтает? — с небольшим напряжением в голосе спросила она, надеясь, что вопрос не будет слишком очевидным.       — Постоянно твердит, что между вами с Сенку что-то есть. Мол, видит, как вы друг на друга смотрите, что у вас явно не только рабочие отношения. Но ты же понимаешь, что Ген дурак.       — Ну и глупости, — пробормотала Рин, чуть закашлявшись. — Ген всегда любил что-то выдумывать. Мы с Сенку... это... просто работаем. Да и вообще, мы почти не видимся.       — Не видитесь? — Никки взглянула на неё, пытаясь понять, шутит ли она. — Вы же постоянно видитесь. В лаборатории каждое утро вас вижу. Ты же там бумаги какие-то носишь, Сенку склянки тебе таскать помогает.       — Ну... да, мы иногда рядом, но это не значит, что... что мы много общаемся. Я это имела ввиду, — Рин нервно пощупала край жгута, немного опуская взгляд, чтобы не встретиться с подозрительным взглядом Никки.       — Сегодня о чём говорили? — та продолжала смотреть на неё с подозрением.       Рин поджала губы. В голове было гулко и пусто. Она пыталась вспомнить хоть что-нибудь, связанное с их учёбой, и не могла, потому что сегодня они не говорили ни о работе, ни об учёбу. Они вообще почти не говорили, и вспоминать то, что было вместо разговоров, ей сейчас категорически было нельзя.       — Ну... мы говорили о... температуре раствора, — начала она. — Он сказал, что если температура слишком низкая, то раствор сильно ускоряется, и, ну... химическая реакция будет... слишком быстрой?       — Что?       — Ну, да! Сенку сказал, что если температура высокая, то раствор будет... медленно растворяться. Он, ну... как бы сказал, что химия зависит от температуры, и если она слишком высокая, то... что-то там с молекулами происходит, они теряют активность, или наоборот, их слишком много...       — Рин, ты серьёзно? Даже я знаю, что всё наоборот! Если температура высокая, растворяется быстрее, а не медленно. И если низкая — процесс замедляется. Ты вообще о чём?       Рин замерла. Лицо побледнело, потом вспыхнуло. Она попыталась выкрутиться, но каждое новое слово закапывало её глубже.       — Ну... да... я просто... перепутала. Хотела сказать, что если температура высокая, то раствор быстрее, а если низкая, то... ну... замедляется... — и замолчала, понимая, что её оправдания уже звучат как полная чушь.       — Так-так... — Никки задумчиво постучала пальцем по подбородку. — А я-то думала, почему ты последнее время так часто ходишь в лабораторию. И почему Сенку, который обычно даже двух минут не может потратить на объяснения, вдруг стал таким терпеливым учителем...       Рин отступила на шаг и отвернулась к полкам, лихорадочно перебирая банки.       — Всё так и есть...       — И кто из вас кого учит? — продолжала поддразнивать Никки. — Потому что, судя по всему, Сенку сегодня даже базовую химию забыл. А ты только что перепутала то, что знает любой первоклассник. Уж не потому ли, что вы оба...       — Я просто устала сегодня, — перебила она, перекладывая одни и те же предметы туда-сюда.       — Устала? От чего же? От утренней прогулки под деревьями?       Банка с травами едва не выскользнула из рук.       — Ты... видела? — голос стал совсем тонким.       — Нет, — Никки усмехнулась. — Но теперь точно знаю, что Ген был прав. Ты даже не помнишь, о чём говорила с Сенку, потому что... вы вообще не разговаривали, да?       Рин издала какой-то невнятный звук и спрятала пылающее лицо в ладонях:       — Никки, пожалуйста...       — Ну надо же, — та откинулась на стуле, довольная собой. — А я думала, Ген, как обычно, сочиняет. Олени перегрелись на солнце под дубом на холме. Я только что разгадала загадку Гена, да? Ваши уроки совсем не про медицину?       — Мы правда... иногда... занимаемся медициной.       Рин стояла перед Никки, пунцовая, несчастная, с этим жалким "иногда" на губах, и Никки вдруг расхотелось добивать.       — Ладно, не волнуйся, я никому не скажу. И за языком Гена тоже присмотрю, раз вы пока не готовы...       — Нет никаких "вы"! — Рин замахала руками. — Правда, ничего такого...       — Ага, — Никки выразительно подняла бровь. — А то, что ты сейчас красная как ягоды, это просто... совпадение?       — Это просто... жарко сегодня, — пробормотала Рин, машинально поправляя волосы.       — В помещении? В тени? — Никки фыркнула. — Знаешь, это напомнило мне одну песню Лилиан... "Когда весна приходит в город, и сердце бьётся невпопад"...       — Никки! — Рин в отчаянии отвернулась.       — Ладно-ладно, молчу.       — Ладно, всё, хватит, — сказала Рин, вставая за Никки. — Плечо дай посмотреть. Садись.       — Да нормально с плечом, не переживай, — Никки сама поправила бинт, проверив, всё ли в порядке. — Но тебе точно стоит освежиться. На улице жарко, а ты, кажется, сгорела от стыда, не от солнца.       — Нет, я никуда не пойду. Сегодня я лучше буду здесь.       Оставшись одна, Рин привалилась к стене и прикрыла лицо руками. Как она умудрилась так рассыпаться перед Никки? Они же столько времени так осторожно скрывали...       Она убрала руки от лица и улыбнулась, сама того не заметив. Слова Гена про сахар в кислоте не выходили из головы. Значит, её умный мальчик тоже сегодня не в состоянии работать. Это было даже лестно. Она покраснела ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда.       Нужно быть осторожнее. Намного осторожнее.       Иначе вся деревня узнает, что самый рациональный человек на свете становится совсем не рациональным, когда остаётся с ней наедине.