Рациональные люди

      — Так, вот камень. Обычный камень.       Он повертел его в руках, разглядывая со всех сторон.       — Ты скажешь: "Это просто камень. Он здесь, потому что кто-то его сюда положил". Или: "Он здесь, потому что так сложились обстоятельства".       Он положил камень на землю.       — Просто? Как бы не так. Земля болтается у солнца на поводке. Ну, или на верёвочке такой — орбитой называется. И наше солнце не сидит на месте, о нет! Оно радостно скачет по галактике, а галактика несётся, утаскивая за собой все свои планеты, астероиды, кометы... и наш камень, конечно. Кстати, интересно, а куда нас утаскивают?       Он поднял камень повыше, пытаясь разглядеть в нём отражение вселенной.       — Получается, наш камень — часть какого-то безумного космического вальса. Планеты вращаются вокруг звёзд, звёзды кружатся в галактиках, галактики собираются в скопления, скопления в сверхскопления... И всё это движется, течёт, пульсирует как единый организм.       Он прищурился.       — А теперь самое интересное: вся эта грандиозная система, весь этот космический танец существует, чтобы в итоге... что? Чтобы наш камень мог спокойно лежать здесь? Или наоборот — камень лежит здесь, потому что все эти звёзды и галактики именно там, где нужно?       Он покачал головой.       — И ведь работает идеально. Никто не опаздывает, не сбивается с пути.       Он подбросил камень и поймал его.       — Похоже на какой-то грандиозный заговор. Собрались как-то все вместе: "Так, ты теперь планета, ты давай в звёзды, а ты, камень... ты просто лежи тут и делай вид, что так и надо".       Он наклонился к камню, прислушиваясь.       — А что если однажды наш камень устанет от этой роли? Встанет и скажет: "Всё, надоело. Хочу быть сверхновой!" — Он развел руками. — И что тогда? Рухнет весь этот карточный домик мироздания?       Он откинулся назад, глядя в небо.       — Ты скажешь — бред. Но разве не странно, что весь космос подчиняются тем же законам, что и наш камень? Может, они просто глянули на него: "О, смотри как удобно — падает вниз и падает. Давайте тоже так.       Он замолчал. Его осенило.       — Стоп. Получается, что всё уже устроено идеально? Все роли распределены, все законы работают, и нам остаётся просто... существовать по этим правилам? — Он покачал головой. — Нет. Нет-нет-нет. Так не пойдет. Мы должны что-то сделать. Должны помочь! — он поднял камень над головой. — Слышишь, камень? Мы поможем тебе стать сверхновой!       Он вскочил на ноги.       — Но давай сначала проведем простой эксперимент. Маленький. Попробуем создать что-то совсем незначительное.       Он размахнулся и бросил камень в воду. Всплеск. По идеально гладкой поверхности побежали концентрические круги, расходясь все шире и шире.       — Смотри внимательно! — он наклонился над водой. — Я же что-то изменил? Создал эти волны, эти круги... — он замолчал, наблюдая. — Нет. Вода просто перетекла. Которая была здесь — поднялась вверх и пошла кругами. Которая была дальше — сдвинулась, чтобы освободить место. Ничего нового не появилось. Просто... перераспределение.       Поверхность постепенно успокаивалась, возвращаясь к прежнему состоянию.       — И вот — опять гладь. Как будто ничего не было. — Он вытащил камень из воды и посмотрел на свою руку. — Хитро. Очень хитро. Вода вернулась, покой восстановился, а я... — он сжал и разжал пальцы. — А я стал чуточку слабее. Что-то во мне сгорело, чтобы запустить этот камень. Энергия, которая больше никогда не вернется в прежнее состояние.       Он усмехнулся.       — Получается, космос позволил мне создать эти красивые круги, но взял плату. Незаметно так, исподтишка. "Хочешь творить? Пожалуйста. Только оставь частичку себя."       Он посмотрел на мокрый камень.       — Ладно, хочешь стать сверхновой? Давай рискнём. Что для этого нужно? — он начал загибать пальцы. — Первое: масса. Огромная масса. Нужно собрать вокруг себя другие камни, пыль, газ... Они уже где-то есть. Ну, придется забрать их оттуда.       — Допустим, каким-то чудом нам это удалось. Что дальше? Температура. Миллионы градусов. Термоядерная реакция. Но опять же — откуда взять эту энергию? — он горько усмехнулся. — Она тоже уже существует. Где-то. В какой-то форме. И космос опять потребует плату — сожжет что-то ради нашей звезды.       — Представим, что у нас получилось, — он подбросил камень. — Наш камень стал звездой. Загорелся. Взорвался сверхновой... — он поймал камень. — И что дальше?       Он медленно описал рукой дугу в воздухе.       — Материя разлетится во все стороны. Красиво, да. Огненный взрыв. Космический фейерверк. А потом? — он позволил камню упасть на землю. — Остынет. Часть станет газом. Часть превратится в пыль. А пыль... — он усмехнулся. — Пыль будет кружить в космосе, пока гравитация не соберет её. Не уплотнит. И знаешь, что получится?       Он пнул камень.       — Снова камень. Просто камень, лежащий на земле. Всё вернулось к началу.       Он провел пальцем по шершавой поверхности.       — Забавно получается. Что бы мы ни делали — поднимали камень, превращали его в звезду, взрывали — мы просто переставляем то, что уже есть. Ничего не возникает из ниоткуда, ничего не исчезает в никуда.       Он откинулся назад, глядя в небо.       — Реальность просто перетекает. Из одной формы в другую. Камень в пыль, пыль в звёзды, звёзды снова в камни. И всегда придёт к тому же самому. Разными путями, но придет.       Он закрыл глаза.       — Получается, можно вообще ничего не делать. Всё само произойдёт. Или наоборот — делать что угодно. Хоть камни в небо бросать, хоть сверхновые из них делать. Всё равно ничего не изменится. Только счёт за это будет разный.       Цукаса молча слушал этот монолог.       — Почему ты оживил меня первым? — прервал он поток философских размышлений. — Я этот вопрос задал.       Ген рассмеялся, как-то странно.       — О, это почти поэтично, разве нет? Снова мы с тобой. Как в старые добрые времена! — он развел руками. — Худшая команда в истории человечества. Предатель и убийца. Просто прекрасно!       Он подошёл ближе.       — Хотя... может, это и правильно. Круг замкнулся. Мы начали вдвоем, мы и закончим. Такая вот... космическая справедливость.       Цукаса нахмурился. Он не хотел верить, что год одиночества настолько изменил Гена. Что тот действительно тронулся умом. Должна быть причина. Настоящая причина.       — Ген.       — Да и вообще, — тот продолжал, не слыша возмущений. — Может, это все предопределено было? Может...       — Ген, — твёрже повторил Цукаса. — Зачем ты меня оживил первым? Почему не Сенку?       Ген вдруг перестал улыбаться. Посмотрел на камень в своей руке.       — А какая разница? — произнёс он спокойно. — Если моя теория верна, то не имеет значения, кого оживлять первым. Всё равно всё придет к тому, к чему должно прийти. Хотя нет, вру. Конечно, есть разница, — он усмехнулся. — Ты сильнее. С тобой проще добывать ингредиенты. Готовить растворы. Таскать статуи.       Он подбросил камень.       — Я устал, — он положил камень на землю и поднялся. — Чудо-воды больше нет. Еле разобрался как её делать, и то не с первого раза. Так что теперь твоя очередь, — он слабо улыбнулся. — Можешь считать это... передачей эстафеты.       Цукаса промолчал. Отпустил Гена разбираться с камнями и самим собой. Огляделся вокруг — пустота, мусор и руины того, что когда-то было их лагерем. Обломки техники, пепелища, заросшие травой воронки от взрывов.       Он стал думать, что делать. Сенку, конечно, нужен. Но сначала — основы. Еда, укрытие, инструменты. Хотя бы минимум для выживания, прежде чем браться за воскрешение гения. Благо, с базовыми навыками проблем не было — охотиться умел всегда, строить тоже, так что с химией разберётся по записям. А Ген пусть пока живёт со своими демонами — насильно помощь не берут.

***

      Цукаса стоял перед статуей Стэнли — наткнулся на неё во время охоты. Среди молодой зелени, пробивавшейся сквозь камни и ветки, фигура американского военного казалась неуместной. Не просто чужой — инородной, будто вырванной из другого мира, где до сих пор гремят выстрелы и пахнет гарью.       Лицо — холодное, собранное, исполненное решимости. Ни страха, ни удивления. Даже окаменение не стёрло привычки смотреть в лицо опасности, будто она лишь цель, которую надо устранить.       Безмятежность. Абсолютно никакого раскаяния.       Цукаса обошёл статую медленно, внимательно, как когда-то противника перед боем. Осанка выпрямлена, грудь чуть подана вперёд. Даже неподвижность не избавила Стэнли от ощущения угрозы, исходящей от самого его присутствия.       Сколько жизней он отнял? Сколько ещё отнял бы?       Мысли вернулись к собственным поступкам. Тем, что он совершил, считая их необходимыми. Люди, чьи лица он никогда не забудет — потому что сам же обратил их в пыль. Тогда это казалось правильным.       Не так уж они и отличались, он и Стэнли.       Цукаса положил руку на голову статуи. Пальцы скользнули по каменным волосам, ощущая каждую деталь, каждую линию, застывшую в вечности. Он сжал ладонь — не сильно, лишь обозначая возможность. Один резкий рывок — и голова рассыплется осколками. Это было бы просто.       Обоснованно.       Но что-то удержало его. Не милосердие. Не прощение. А глубокое, пронизывающее понимание: за каждое действие рано или поздно приходится платить. Он сам это знал. Знал, что когда последний человек будет оживлён, когда мир начнёт восстанавливаться — придёт и его черёд ответить за свои деяния.       И он был готов к этому. Принять наказание, которое сочтут справедливым.       Цукаса разжал пальцы. Медленно опустил руку.       Если чего-то и достоин этот человек, то справедливости, а не её искаженного подобия, рожденного в гневе и боли.       Сзади шелестнула листва. Цукаса обернулся и увидел Гена. Тот не прятался — просто ждал, как будто знал, что его обнаружат.       Цукаса молча кивнул и направился к тропе. Ген последовал за ним, не говоря ни слова. Их шаги звучали глухо по ковру мокрых листьев.       — Ты мог бы это сделать, — наконец произнёс Ген. — И никто бы никогда не узнал.       Цукаса взглянул на него, но промолчал.       — Я о том, — продолжил Ген, — что мы находимся в уникальной ситуации. Мы решаем, кому жить, а кому нет. Кого возвращать, а кого...       — Это не решение, — перебил Цукаса. — Это груз. Ответственность, которая не наша.       Они шли дальше. Тропа извивалась между деревьями, то теряясь в высокой траве, то вновь становясь заметной.       — А если бы здесь была Мирай? — спросил Ген, почти шёпотом. — Если бы она пострадала?       Цукаса не ответил сразу. Долго молчал. Потом сказал:       — Надеюсь, что смог бы сделать то же самое.       — Почему?       — Потому что Мирай всегда видела во мне лучшее. Даже когда я сам этого не замечал. Теперь моя очередь — стать тем, кого она во мне разглядела.       Ген кивнул, глядя под ноги.       — Значит, всё сводится к любви, да? Если бы у каждого из нас не было кого-то, кого мы боимся разочаровать, мы бы давно сошли с ума.       Тропа сузилась. Пришлось идти по одному. Цукаса шёл первым, отводя ветви, чтобы они не хлестали по лицу Гена.       — Наверное, — пробормотал Ген, — поэтому я такой мелкий человечишка. Мне некого бояться разочаровать.       Цукаса остановился и обернулся. В его взгляде не было укора — только тихое, ровное понимание.       — Ты не мелкий. Просто потерянный.       Ген усмехнулся, горько, почти не слышно, и пнул камешек с тропы.       — А что насчёт Сенку? — спросил он, не поднимая глаз. — Он-то не потерянный. Он просто... проклятый.       Цукаса вопросительно взглянул на него.       — Замечал когда-нибудь эту закономерность? — Ген заговорил тише. — Как судьба отнимает у него всё, что он любит? Единственный человек, который был ему дорог — отправился на МКС в самый неподходящий момент. Тысячи лет разделили их. А теперь, когда Сенку наконец построил что-то новое... Жизнь кинулась отнимать это с особой жестокостью.       Он поднял глаза на Цукасу.       — Словно вселенная не выносит, когда он к чему-то привязывается. Ирония такая острая, что можно порезаться.       — Что произошло? — спросил Цукаса, чувствуя, как внутри всё стягивается узлом.       Ген провёл рукой по лицу.       — Самое страшное, что Стэнли даже не знал, насколько точно бьет. Вышел на связь. А потом... чтобы показать серьёзность намерений, чтобы дать понять, что шутить он не настроен...       Ген замолчал, не в силах произнести это вслух.       — Демонстрация силы, — тихо произнёс Цукаса.       — Именно, — кивнул Ген. — Простой звук по рации. Выстрел. И всё. Мог быть кто угодно. Но судьба выбрала именно её.       Цукаса медленно выдохнул. Его лицо оставалось спокойным, но плечи напряглись.       — Теперь ясно, почему ты меня оживил первым.       — Если честно, я сам не до конца понимал, почему выбрал тебя.       — Потому что я уже прошёл через это, — сказал Цукаса. — От горя к мести, от мести к пустоте. Я знаю, где кривая дорога. Где легче всего сорваться. Раз уж мне не дали сделать этого, то и я не дам.       Тропа расширилась, и теперь можно было идти рядом.       — Как всё поменялось, — сказал Ген после паузы, — Ты, человек, мечтавший о чистом мире, разбивавший статуи, теперь защищаешь их.       — Разрушение ничего не создаёт, — просто ответил Цукаса. — Даже когда я был врагом Сенку, он не пытался меня уничтожить. Он всегда искал решение.       Ген с интересом взглянул на Цукасу:       — Пытался убить Сенку, а теперь живёшь по его идеалам?       — А ты, который менял сторону с лёгкостью ветра, — Цукаса встретил его взгляд без тени осуждения, — на удивление отчаянно заботишься о людях, которые тебе дороги.       — Получается, мы оба не те, кем себя считали.       — Получается, так.

***

      Первое, что увидел Сенку, открыв глаза — небо. А потом... Не то. Он ожидал увидеть другое лицо, другие глаза. Менталиста, который должен был быть под раздатчиком.       Тело ещё плохо слушалось после окаменения. Он медленно сел, чувствуя, как немеют пальцы. Огляделся. Множество пустых чаш, обломки неудачных попыток. И Цукаса, сидящий рядом с остатками чудо-воды.       — Какого чёрта ты тут делаешь? — голос был хриплым после долгого молчания.       — У меня такой же вопрос был, — Цукаса пожал плечами.       Сенку помолчал, принял из рук Цукасы одежду взамен своей старой. Даже это простое движение отдавалось тяжестью во всем теле. Не физической — скорее, какой-то внутренней усталостью, которую не сняло пробуждение.       — Сколько ты уже здесь?       — Три недели.       — А Ген?       — Год.       Информация ложилась в голове медленно, словно через фильтр. Год. Триста шестьдесят пять дней. Восемь тысяч семьсот шестьдесят часов. Среди этого одиночества, пропитанного запахом неудачных экспериментов.       Сенку заставил себя надеть одежду. Нужно работать, у него уже было всё чётко спланировано.       — И где он сейчас? — он попытался придать голосу обычную твёрдость.       — Не знаю. Гуляет где-то. Научил делать чудо-воду. А потом... — Цукаса посмотрел в сторону, — сказал, что устал.       — Насколько он... — Сенку подбирал слова.       — Всё с ним в порядке. Просто нужно время.       — Время, — Сенку хмыкнул. — Единственное, чего у нас никогда не было в избытке.       Он закрыл глаза. Еще минуту. Просто нужна еще одна минута, чтобы собраться с мыслями.

***

      Ген сидел у реки, когда услышал шаги. Даже не обернулся — знал, кто это.       — Почему год? — голос Сенку звучал глухо. — Был же вариант быстрее.       — Всё не так уж плохо, — Ген продолжал смотреть на воду. — Как говорится, всё познается в сравнении. Год в одиночестве здесь лучше, чем в камне секунды считать. Или какими великими мыслями ты себя занял в этот раз...       Он осёкся. Шутка прозвучала фальшиво, неуместно.       — Знаю, что немного долго. Просто нужно было собраться с мыслями. После всего.       Сенку молчал. Что тут скажешь?       — Ладно, — он сел позади. — Нужно делать чудо-воду. Продолжим оживлять остальных.       Ген издал какой-то неопределенный звук. Не согласие, не возражение — просто подтверждение, что услышал.       Они оба понимали — говорить не о чем. Или не хотят.       — Ты был в сознании? — вдруг спросил Ген. — Когда окаменел?       — Вроде да, — Сенку прищурился, вспоминая. — В полубреду, но жив.       — Цукаса тоже.       Они думали об одном и том же — пока нет ответа на главный вопрос. Может ли окаменение вернуть того, кто уже умер? Или есть точка невозврата? Все их надежды, все страхи упирались в этот простой факт — они еще не пробовали оживить никого, кто точно был мёртв до окаменения.       Сенку лёг на землю, закрыл глаза. Странное ощущение — будто разум разделился надвое. Одна часть испытывала почти болезненное облегчение: больше не нужно прокручивать одни и те же мысли, строить теории, искать ошибки. Можно наконец действовать. А вторая часть отчаянно сопротивлялась необходимости двигаться дальше. Словно само существование в камне, при всей его мучительности, было проще. Там все сводилось к ожиданию и размышлениям. А здесь...       Он чувствовал, как песок впивается в спину через тонкую ткань. Реальный, осязаемый. Как и всё вокруг — звук текучей воды, тепло солнца, запах земли. Слишком много ощущений после года в пустоте. Бьётся сердце — быстро, неровно. Как воздух становится гуще, но его мало. Незнакомые симптомы. Нужно просто переждать.       "Логично," — подумал он. — "Слишком много переменных. Слишком много неизвестных. Мозг пытается обработать всё сразу." Правда, после первого окаменения он такие проблемы не испытывал.       Десять миллиардов процентов, что нужно подняться. Продолжить работу. Найти ответы. Но ещё десять секунд можно полежать. Может быть, минуту.       — Ну и как? — Сенку медленно сел. — Руки, ноги на месте?       — А, кстати, — Ген демонстративно осмотрел себя. — Да, представляешь, всё при мне. Даже пальцы.       Они помолчали. Река текла мимо — равнодушная, вечная.       — Рассказывай.       — Та еще история. Представь: просыпаюсь один, вокруг джунгли. Я, который даже костёр развести не умею. Первые дни питался только ягодами, которые птицы клюют.       — Рискованная стратегия.       — Ещё какая. Потом нашел корабль. Это было... как найти пятизвездочный отель посреди пустыни. Правда, пришлось повозиться с крышей, — он потер плечо. — Кто бы мог подумать, что я научусь чинить протечки.       — Ну, ты справился, — Сенку смотрел на реку.       — А был выбор?       Сенку не ответил, глядя на Гена. Тот наверняка провел этот год взаперти, выбираясь только за самым необходимым. Научился выживать. Делать чудо-воду. Оживил Цукасу вместо него... Не самый нелогичный выбор, если подумать. Его самого ноги бы не понесли туда, где все закончилось.       — Ты сделал то, что считал правильным в ситуации без правильных решений, — Сенку наконец нарушил молчание. — Тогда.       Ген застыл, все еще не поворачиваясь.       — Это второе твоё честное предательство.       — Честное предательство? — Ген невесело усмехнулся. — Это что-то новенькое.       Сенку долго смотрел на напряженную спину Гена. Столько невысказанного между ними – боль, вина, одиночество.       — Я всё понял. Даже после встречи с тобой я был хамелеоном — менял цвета, подстраивался, — Ген посмотрел на свои руки, а затем поднял взгляд на Сенку. — А потом ты доверил мне будущее человечества — и я вдруг обнаружил, что уже не могу быть никем иным. Словно вся эта неопределенность наконец исчезла.       — Долго же до тебя доходило, — Сенку усмехнулся.       — Ну извини, — Ген развел руками, — не всем же быть такими гениями как ты. Некоторым, знаешь ли, требуется время, чтобы понять очевидное.       — Мозги у тебя всегда работали отлично, просто обычно против тебя самого, — Сенку поднялся, протянул руку. — Вставай. У нас ещё много дел.       Ген посмотрел на протянутую руку. Секунду. Две. Потом ухватился, позволяя Сенку рывком поднять себя.       — Ну так что, — Сенку хлопнул его по плечу, — покажешь свой пятизвездочный отель?       — Конечно, — Ген поклонился.

***

      Корабль Сенку увидел издалека — накренившийся на один борт, весь потемневший от времени и дождей. Месяцы без ухода превратили его в странное подобие древнего чудовища, вросшего в берег.       Сенку остановился, разглядывая пристанище. Где-то наверху что-то поблескивало — похоже, Ген развесил какие-то самодельные конструкции из стекла и металла, которые качались на ветру. Палуба заросла — и не просто травой. Ген явно развлекался ботаникой весь этот год. Тут и там виднелись странные растения, некоторые Сенку даже не мог опознать. В больших деревянных ящиках что-то хищно щёлкало — венерины мухоловки? Зачем?       — Добро пожаловать в мою скромную обитель! — Ген развел руками. — Прошу прощения за беспорядок, но знаете, как это бывает — задумался о вечном, а потом смотришь — уже год прошёл, а ты даже прибраться не успел...       Цукаса молча указал в сторону — там была единственная более менее чистая площадка, бывшая каюта, где Сенку мог бы устроиться. Он зашёл осмотрелся. Потёртые доски, скрипучий пол, везде следы годичного одиночества — от философских надписей на стенах до странных конструкций, назначение которых он даже не брался угадывать. Только на потолке каюты что-то знакомое — маятник из нитки и камня, под ним насыпан круг из песка. За год маятник прочертил на песке идеальную спираль.       — Земля вращается, — пояснил Ген. — А маятник нет. Или наоборот.       Сенку разглядывал причудливый механизм рядом.       — А это что? — он указал на странное сооружение из досок и веревок.       — Пытался создать перпетуум мобиле. Не получилось, конечно. Зато теперь я точно знаю, почему не получилось.       Сенку разглядывал эти следы одинокого безумия — или прозрения? — когда Ген вдруг махнул рукой:       — Всё это надо убрать, — вздохнул он наконец. — Хотя жаль. Особенно маятник — он только-только начал выписывать что-то осмысленное.       — Когда ты сказал, что живешь на корабле, я представлял что-то более... нормальное, — Сенку оглядывал покосившиеся переборки.       — Но он всё еще отлично держится на воде.       — Десять миллиардов процентов, что нам придется это разобрать. Или ты планируешь продолжать философствовать в плавучем решете?       — Как получится, — Ген пожал плечами.