Рациональные люди

      Первое, что Ген попытался сделать после пробуждения от окаменения – покурить. Нелепое желание стало навязчивой идеей, заслонившей даже голод и жажду. Возможно, всё дело было в сигарете – единственной на всей планете, которую Рин неожиданно вложила ему в руку ещё тогда, на базе Ксено.       — Итак, — пробормотал Ген, становясь на колени перед кучкой сухих листьев и веток. — Мне нужен огонь.       Первая попытка добыть огонь путём трения двух палочек закончилась мозолями на ладонях и виртуозной руганью, которая эхом разнеслась среди безучастных деревьев.       — Почему, — простонал он, растирая ноющие запястья, — почему я никогда не интересовался этим? Почему среди всех людей именно я? Где Сенку с его научными фокусами? Где Тайджу с его нечеловеческой выносливостью? Где Цукаса, который мог бы одним пальцем добыть не только огонь, но и слона на ужин?       Он откинулся на спину, глядя на безжалостно яркое небо, проступающее сквозь кроны деревьев.       — Вселенная, у тебя определённо извращённое чувство юмора.       Вторая попытка, с использованием найденного куска стекла и сухой травы, привела лишь к небольшому ожогу на указательном пальце.       Спустя несколько часов, измученный и грязный, Ген наконец вспомнил технику, о которой однажды вскользь упомянул Сенку – трение кремня о сталь. Роль кремня выполнил кусок рандомного камня, роль стали – металлическая пряжка от его ремня.       Когда по какой-то счастливой случайности первые языки пламени лизнули сухую траву, Ген издал торжествующий вопль, эхом разнесшийся по джунглям.       — Я сделал это! Я, Асагири Ген, укротил стихию огня! — он воздел руки к небу в победном жесте, едва не затоптав свое хрупкое достижение. — Да, да, я знаю, Сенку, любой среднестатистический идиот мог бы справиться с этим за пять минут, но мы уже выяснили, что я не среднестатистический! Я – экстраординарный!       Его крики распугали стаю тропических птиц, которые с возмущенным верещанием взмыли над кронами деревьев.       — Прекрасно! — крикнул Ген им вслед. — Аплодисментов не жду, но вы можете каркать и улюлюкать.       Теперь, с горящим перед ним огнём, он наконец мог выполнить свой странный ритуал. Но он сидел на берегу, глядя на пустынный горизонт. Солнце медленно опускалось в океан, окрашивая волны оттенками пурпура и золота – совершенно безразличное к тому, что любоваться этим великолепием больше некому.       Ирония ситуации не ускользнула от него: единственный человек на всей планете пытается уничтожить свои лёгкие табачным дымом. Как будто у него нет более насущных проблем. Он достал сигарету – слегка помятую, но каким-то чудом сохранившуюся в кармане после окаменения, словно насмешка над его нынешним положением. Покрутил её в пальцах, чувствуя, как бумага стала ломкой от времени.       — За тебя, — прошептал он, поднося к ней огонь. — И за всех, кого мы не смогли спасти.       Дым обжёг непривыкшее горло, вызвав приступ кашля, но он заставил себя сделать ещё одну затяжку. Это был первый и последний дар прошлого мира. Единственная ниточка, связывающая его с тем, что он потерял.       – Самое ироничное, знаешь что? – обратился он снова к птице. – Я ведь даже не любил людей. Всегда думал: "Ах, если бы все оставили меня в покое!" И вот, пожалуйста.       Он сделал ещё одну затяжку, глядя, как дым растворяется в вечернем воздухе, не оставляя следа – совсем как его прежняя жизнь.       — Поздравляю с пробуждением, Асагири, — сказал он сам себе, его голос звучал неестественно громко в безмолвии мира. — Добро пожаловатьв этот ад. Населённость: один человек. Уровень комфорта: отрицательный. Шансы на выживание...       Он сделал последнюю затяжку и щелчком отправил окурок в воду.       — ...можно не считать.

***

      — Что вообще считается питьевой водой? — хрипло спросил Ген у ручья.       Вода весело журчала, будто насмехаясь. Мол, пей, чего ты ждёшь? Только вот в голове Гена шумело не от веселья, а от обезвоживания и паники. Он опустился на колени. Природа, конечно, волшебна, но жестока.       Краем глаза он заметил движение на противоположном берегу. Олень. Красивое создание с настороженными глазами наклонилось к воде и начало пить.       — Эй! — Ген махнул рукой в его сторону. — Пьётся? Живот не болит? Понос не мучает?       Олень дёрнулся от звука его голоса и скрылся в кустах.       — Отлично, спасибо за ценную консультацию! — крикнул Ген ему вслед.       Смешно. Раньше он умел управлять людьми, знал, какую эмоцию вызвать, какое слово сказать, чтобы всё пошло по его сценарию. А сейчас?       — Сейчас мой единственный оппонент — микрофлора, — он мрачно рассмеялся. — И, судя по всему, она выигрывает.       Он попытался вспомнить Сенку. Не улыбку — он не из тех, у кого были тёплые улыбки. А голос. Уверенный, раздражённый, всегда на грани фрустрации.       “Кипятить. Всё кипятить. Даже если думаешь, что чисто — кипяти. А лучше вообще фильтруй через уголь и молитвы.”       — Отлично, гениально, — прошептал Ген. — Прекрасный совет, если у тебя есть котелок. А у меня даже веры в бога нет.       Он замолчал. Ручей продолжал бежать.       — Дружище, — он посмотрел в воду, словно та могла его услышать, — я раньше был снобом. Пил только воду в бутылках, с правильным pH, с нужными минералами. А теперь... — он зачерпнул ещё, — теперь я просто надеюсь, что не умру от того, что олени считают приемлемым. Так что пощади.       Он зачерпнул пригоршню воды и поднёс к лицу. Аромат? Прохладно-нейтральный. Цвет? Прозрачный. Вкус?       Он сделал глоток.       Холодная, дерзкая, возможно, смертельно опасная вода потекла по горлу, и Ген выдохнул с каким-то странным облегчением.       — Это же метафора, — решил он, — я никогда по-настоящему не жил. Только играл. А настоящая, неотфильтрованная жизнь началась только сейчас, когда никто не смотрит.       Он откинулся на спину в ожидании.       — Если я умру от этой воды, — сказал он с горьким смешком, — то это будет самая честная смерть из всех возможных.

***

      Рецепт, вытащенный из кармана, выглядел как послание из параллельной вселенной. Почерк Сенку — размашистый, уверенный, с формулами, в которых тот просто переписал таблицу Менделеева.       "Дуговой метод. Использование электрической дуги для получения двуокиси..." — Ген поморщился.       Дальше в рецепте шла какая-то абракадабра про "процесс Оства-ляля-кого-то-там" и "каталитическое окисление аммиака".       — Спасибо. Очень понятно       К счастью, на обороте мелким почерком была приписка: "Естественная нитрификация: гуано + пепел. Закопать. Поливать водой с растворёнными в ней молотыми ракушками — чтобы поддерживать щелочную среду. Ждать год".       Год. А потом ещё понадобится спирт — и Ген даже боялся представить, что Сенку написал по этому поводу.       Он сложил рецепт и сунул обратно в карман. Чудо-вода подождёт. Не было у него желания торопиться, не было команды, не было даже уверенности, что он сам не взорвётся к чертям, пытаясь форсировать процесс. Год так год, пусть нудно — зато не сдохнет от собственной неосторожности. А пока что нужно было решить более насущную проблему — как дожить до того момента, когда чудо-вода понадобится.

***

      Ген сидел, подтянув колени к груди, на куске дерева, которое пытался выдать за кресло. Ни костра, ни крыши — только сырость, липкие листья и глаза в ночи, которых он старался не видеть.       — Ладно, ладно, — сказал себе. — Не паниковать. Это... отпуск.       Жаркий воздух был густой, как мёд, и такой же вязкий. Влажность слипалась с кожей. Где-то в джунглях ухнуло что-то большое. Ген чуть дёрнулся, потом застыл.       — Я всегда говорил, что хочу взять тайм-аут. Год-другой, подумать о жизни, привести мысли в порядок.       Он лег спиной на влажную землю. Снова звёзды. Как будто кто-то специально раскидал их слишком красиво — чтобы было обидно.       — Сенку, — пробормотал он тихо. — Я тебя не виню. Просто напоминаю, что ты — лох. Потому что притащил нас в эту жаркую преисподнюю, где каждая третья тварь ядовитая.       Тишина была не тишиной. Щёлкали насекомые, скреблись грызуны, и каждый шорох казался либо ядом, либо клыками.       — Самое безопасное место для существа без навыков, если ты долбаный ягуар. Но я не ягуар.       Ген сжал руки в кулаки. Потом расслабил.       — И что теперь? Умирать?       Он замолчал. Потом добавил, шёпотом:       — Но тогда всё это было зря.       Внутри что-то болезненно сжалось. Он не вспоминал имена — ещё нет. Он не хотел. Он не смотрел в сторону, где должны были быть они. Знал направление — и всё равно избегал даже мыслей.       — Я не пойду их искать, — прошептал он решительно.       Он сказал это медленно, как заклинание.       — Не хочу ничего менять, если изменить нельзя.       Он закрыл глаза, но сразу же открыл их снова. В темноте слишком ясно представлялись каменные статуи, застывшие в последнем движении.       — Какая разница? Сенку сказал — сделай чудо-воду. Всё. Больше никаких поручений. Никаких "а потом беги туда, найди то, подготовь мне это". Просто чудо-вода.       Но мозг, дрянной предатель, не спал. Он уже рисовал корабль. Поросший, брошенный, или наоборот — нетронутый. И мысль — короткая, болезненная:       "А где был Стэнли тогда?"       Ген резко сел. Дыхание сбилось. Он даже не осознал, что встал на ноги, прежде чем почувствовал, как дрожат колени. Он смотрел в сторону залива. Не шевелился. Нет. Не идти. Не сейчас. Просто знать, что можно пойти.       Он опустился обратно. Долго сидел, глядя в темноту, и даже не заметил, как губы сами пробормотали:       — А если я пойду туда… — произнёс он вслух. — Что я вообще надеюсь увидеть?       Мысль о Рин пронзила его особенно остро. Где-то на том корабле, среди металла и ржавчины, может быть, стоит каменная статуя с её лицом. Мёртвая она или просто окаменевшая — он не знает. И боится узнать.       — Смерть хотя бы честная, — прошептал он в темноту. — А это... это что-то между. Не жизнь, не смерть. Надежда, которая может оказаться иллюзией.       Он замолчал. Слушал, как море бьётся о берег. Кажется, ровнее, чем он дышит.       — Хотя я живой… — голос стал тише, почти прозрачным. — И всё равно моя жизнь — иллюзия. Я ведь не знаю, когда умру. Завтра? Через неделю? От голода, от инфекции. От укуса какой-нибудь твари, которую даже не успею разглядеть в темноте.       Он перевернулся на бок и уставился в джунгли. Чёрные, как закрытые глаза.       — Ты правда верил, что я справлюсь? Или просто других вариантов не было? Кинул кости, пожал плечами. "Ну, может, выкрутится."       Он усмехнулся, снова сжал кулаки. Почувствовал, как ногти вонзаются в кожу, как будто этим можно было подтвердить: да, я ещё здесь.       — Может, всё-таки есть способ отложить свою кончину наверняка?

***

      Ген шёл медленно, ступая так, чтобы не нарушать это хрупкое равновесие. Он искал ровную поверхность, и нашёл её между корнями старого, расколотого дерева. Почти площадку. Почти доску. Он очистил её от мха, смахнул сухие листья, палкой, аккуратно провёл линии. Восемь на восемь. Чёрное и белое. Всё честно. Как и должно быть. Как в легенде.       — Сенку наверняка сказал бы, что я трачу время впустую, — усмехнулся Ген, вычерчивая последний квадрат. — Десять миллиардов процентов, что он бы уже строил радиоприёмник из коры и рыбьих костей.       Фигуры он вырезал из веток и мусора, найденных на берегу. Королева — осколок посуды. Король — ржавая пряжка от ремня. Конь — искривлённый корень, похожий на морду лошади, если прищуриться. Пешки — одинаковые шишки, расставленные в ряд.       — Если ты придёшь, — сказал он тихо, — я буду готов. Первый ход за мной. Всегда за живым.       Эта мысль была прекрасна в своей простоте. Маленькая привилегия того, кто ещё дышит. Он сел напротив пустой стороны "доски" и выдвинул пешку. На два квадрата вперёд — Е4. Мать всех шахматных дебютов.       Первый ход сделан. Смерть не ответила.

***

      Шёл дождь, но он всё равно пришёл, чтобы проверить. Фигуры набухли, квадратики расплылись. Вода размыла границы. Ген, промокший насквозь аккуратно разметил линии, которые превратились в однородную грязь.       — По правилам, — сказал он, работая палкой, — ты должна ответить.       Он посмотрел в пустоту напротив.       — Или мы нарушаем древнейший контракт. Смерть всегда играет в шахматы. Про это даже фильм сняли.       Он вытер мокрые руки о такую же мокрую одежду — бессмысленный жест, но привычки умирают с трудом. Даже когда умерло всё остальное. Он ждал. Час. Потом два. Дождь усилился.       — Я вижу, ты не торопишься, — вздохнул Ген, с трудом поднимаясь. — Ладно, продолжим в другой раз. У меня, как видишь, куча неотложных дел. Люди ждут, графики горят...       Он засмеялся над своей шуткой, но смех прозвучал фальшиво даже для его собственных ушей. Ген оставил всё как есть — размытую доску, мокрые фигуры, единственный сделанный ход. Сторона Смерти — всё ещё пуста.

***

      Через неделю он снова сидел перед доской. Всё вокруг зеленело, как ни в чём не бывало. Природа продолжала свой цикл — без трагедии, без шахмат, без вечных вопросов. Только Ген оставался в ожидании.       — Может, ты не пришла, потому что я не рыцарь? — произнёс он. — Нет крестовых походов, нет веры, нет трагедии. Я не молился, не исповедовался, не искал бога. Обычный человек. Скучный.       Он вздохнул.       — Но зато я умею играть. Это всё, что у меня есть. Если я сделаю ещё один удачный ход, то может, спасу кого-нибудь. Выиграю себе ещё один день. День без страха. День без этой проклятой тишины.       Он провёл пальцами по краю доски.       — Единственный способ отложить конец. Не ставка на удачу, не рулетка с ядовитыми пауками и тухлой водой. А игра. Честная. Победа — жизнь. Поражение — смерть. Но хотя бы будет понятно, почему.       Он бросил взгляд в сторону, туда, где, по идее, должна была быть Она.       Пусто. Смерть не пришла. Или просто — опаздывала.       Тени от листвы складывались в абстрактные фигуры на доске. На секунду ему показалось, будто одна из них пошевелилась — не от ветра, а сама по себе. Он резко поднял голову, вгляделся в зелень. Только ветер. Только листья.       — Или ты боишься меня? — прошептал он, снова опуская взгляд на доску. — Или я уже мёртв, просто не понял этого?

***

      Прошёл месяц. Может быть, больше — Ген давно перестал вести счёт дням. Фигуры выцвели. Шишки почернели. Королева треснула. Доска покрылась сорняками, а линии исчезли под слоем пыльцы.       Ген сел на землю. Под его ногтями была земля — результат работы над чем-то, что обещало стать азотной кислотой. Неделю он собирал птичий помёт, который ещё толком не перегнил. Гуано — звучит почти благородно, как название дорогого вина. На деле же это была вонючая субстанция, которую он сгребал голыми руками, мысленно проклиная и Сенку, и науку, и собственную судьбу.       К гуано полагалось добавить пепел от растений. Ген честно сжёг полполяны, превратив её в подобие поля боя, а потом полдня колол ракушки камнем, как первобытный дикарь. В какой-то момент ему показалось, что он слышит смех — то ли ветер, то ли призрак Сенку, наблюдающий за его мучениями. Смесь была готова, закопана, и теперь оставалось только ждать. Он побрёл обратно к своей шахматной доске. Здесь ждал Смерть. Там будет ждать азотную кислоту. Туда-сюда, от одного ожидания к другому.       — Я даже не могу сдаться, если нет противника, — пробормотал он, выкапывая из земли почерневшую шишку-пешку. — Ни победы, ни поражения. Просто ничья с пустотой.       Было что-то глубоко унизительное в том, чтобы просить милости от противника, который даже не соизволил явиться на игру.       Он посмотрел на свои руки — под ногтями всё ещё чернела земля, пальцы пахли дымом от сожжённых растений. Вот это было реально. Грязь, пот, мозоли. А здесь, у доски — что? Беседы с воображаемым противником? Размышления о смысле жизни перед расставленными шишками?       А ведь Сенку говорил: лучше уже махать световым мечом в хаосе, как дурак из космооперы, чем сидеть перед доской и ждать. Лучше действовать. Строить. Создавать новые правила, а не подчиняться чужим.       Ген посмотрел в сторону леса, потом в небо. Безоблачное, глухое.       Смерть не играет в шахматы.       — Ты был прав, Сенку. Твой световой меч бы пригодился сейчас. Мне нужно что-то, чем можно от хищников отбиться и дрова нарубить.       Он начал убирать фигуры, аккуратно складывая выцветшие шишки.       — Звёздные войны — хороший фильм. А вот Седьмая печать, оказывается, полная херня.       Он провёл ногой по доске. Медленно, как по лицу умирающего. Линии рассыпались, исчезли в пыли.       — Ну и дура, — сказал он тихо, как будто это было самое нежное признание в любви.