Рациональные люди

      Ошибка в системе.       Такой термин первым всплыл в голове, когда Сенку ощутил, как стены пещеры словно придвинулись ближе. Он работал с азотной кислотой, когда это случилось. Каменный свод вдруг показался слишком низким, слишком... знакомым. Секунда — и уже сложно сделать нормальный вдох. Не критично. Просто нужно больше кислорода. Он попробовал вдохнуть глубже, но ощущение было такое, словно лёгкие не в состоянии обработать поступающий воздух.       Сердце. Слишком быстро. Потом сбой, как у перегретого двигателя, и снова удары. Надо было сосредоточиться, но пальцы дрожали. Он посмотрел на руки — нет, не от холода. Скорее, от неконтролируемого спазма нервной системы.       Раствор перед глазами расфокусировался. В висках стучало. Нет, это не просто головокружение. Он шагнул в сторону, но тело двигалось медленнее, чем хотелось бы. Звон в ушах нарастал. Пальцы начало покалывать. Он оперся о стену — когда успел к ней отойти? — чувствуя, как по спине стекает холодный пот.       Частота дыхания зашкаливала. Гипервентиляция. Лёгкие не адаптировались к режиму, перегоняя воздух вхолостую. Надо замедлить.       Перед глазами поплыли тёмные пятна. Чёрт. Проблемы с кровообращением. Временно?       Он закрыл глаза, стиснув зубы. Разум должен брать верх над телом. Должен. Это всего лишь всплеск адреналина, слишком бурная реакция нервной системы. Не смертельно.       Воздуха не хватало не от аммиака. От понимания.       Он знал рационально — что других вариантов не было. Что любая попытка спасения могла привести к ещё большим жертвам.       А когда Стэнли спросил прямо — даже не подумал изменить приоритеты.       Выстрел прогремел не из-за отсутствия устройства. Из-за отсутствия у него хоть чего-то кроме мозгов.       Неважно, что это было неправдой.             Неважно, что выбора не было.       Вина не хотела следовать логике.       Глубокий вдох. Пауза. Выдох. Всё, что он может контролировать — дыхание.       Вдох.       Выдох.       Концентрация аммиака в воздухе. Высокая, но не критическая. Характерный запах гуано — азотистые соединения, продукт распада мочевины. Он попытался разложить его на составляющие, как делал сотни раз до этого.       Влажность. Примерно 80%. Типично для пещеры. Можно почувствовать, как оседает влага на коже.       Температура... около 15 градусов. Прохладно.       Вдох.       Выдох.       Он сидел на камне, упираясь локтями в колени. Сжатым кулаком закрыл лицо — простая попытка отгородиться от реальности. Он не знал, сколько времени прошло. Минута? Час? Шаги Цукасы он узнал, даже не поднимая головы.       — Что случилось? — голос спокойный, ровный.       Пульс постепенно замедлялся. Сердце все еще колотилось, но уже не так рвано. Он цеплялся за факты, цифры, анализ — за то, что можно измерить, посчитать, понять.       — Надышался аммиаком, — голос звучал глухо сквозь сжатый кулак.       Цукаса молча стоял рядом.       — Уже лучше, — Сенку медленно опустил руку.       Цукаса ждал, не двигаясь с места.       — Правда лучше, — Сенку медленно выпрямился. — Нужен этанол. Из ягод сделаем.       Он посмотрел на корзину в руках Цукасы. Асаи — тёмно-фиолетовые плоды, растущие в этих лесах. Сойдут для брожения. Джабутикаба тоже подойдет — она здесь повсюду растет на стволах деревьев.       — Хватит для первой партии, — Сенку наконец привычно усмехнулся. — Десять миллиардов процентов, что через неделю получим спирт. Если, конечно, ты не слопал половину ягод по дороге.       Цукаса всё так же молча поставил корзину.       — Брожение займет дня четыре, — Сенку уже поднялся, разминая затекшие плечи. Слишком резко, словно пытаясь стряхнуть с себя случившееся. — Потом перегонка. Примитивно, конечно, но когда у тебя под рукой только камни и палки, особо не повыпендриваешься.       Он подошёл к корзине, перебирая ягоды.       — Ха, да ты даже червивые выбрал. А говорят, первобытный человек умеет сортировать. Всегда знал, что ты особо одарённый, — он говорил быстро, не глядя на Цукасу. — Ладно, давай за работу. Эта адская самогонка сама себя не сделает.       Цукаса наблюдал, как тот резко развернулся к пещере, пряча взгляд и пытаясь делать вид, что ничего не произошло. Словно если двигаться достаточно быстро, можно убежать от собственных страхов.       Дни потянулись в странном ритме. Работа, чудо-вода, разговоры. Со стороны все выглядело почти нормально. Почти.       Сенку воевал с летучими мышами, которые не хотели делиться своим помётом. Благо, пещеру ему нашёл Цукаса, а в таких местах гуано накапливается веками — концентрированное, готовое к переработке. Он не стал ждать, пока природа соизволит разложить помёт в нитраты. Собрал, извлёк аммиак нагреванием, пропустил через раскалённую медную сетку для окисления. Глиняные чаши, которые они нашли на корабле, удачно выдерживали температуру. Известняк тоже пригодился — без него получить нужную реакцию было бы сложнее. Так он пытался контролировать хоть что-то.       А Ген в противовес тому пытался понять, есть ли вообще что-то, что можно контролировать.       Они оба старательно избегали тишины. Каждый по-своему. Цукаса понимал их обоих лучше, чем они думали. И понимал, как легко изменились их роли. Раньше он был воином — тем, кто шёл первым в бой. Сенку был мозгом, Ген — речью.       Теперь на его плечах лежала иная ответственность. Не просто защищать их от когтей и бурь — это было бы просто. Но удерживать на краю разума — вот что требовалось сейчас. Двое гениев, каждый по-своему потерянный: один в своих бесконечных экспериментах, другой — среди абстрактных теорий.       Эта ответственность не тяготила его. Он всегда был защитником — таким его видела Мирай. Не воителем. Не героем. А человеком, который стоит между миром и разрушением, даже если сам трескается изнутри.       У него самого были свои мысли. О Хьёге — он должен был рассказать Сенку, что видел. О том, что Ген рассказал про Рин, а Сенку её ни разу упомянул. Но пока было не время. Пока они оба — эти философ и учёный — не были готовы. Им нужно было еще немного времени в их собственных убежищах: среди абстрактных теорий и бесконечных экспериментов.       Поэтому он молча делал свою работу. Собирал ягоды. Готовил еду. Поддерживал огонь. И ждал момента.

***

      — А как вы докажете, что вы реальны? — вдруг спросил Ген за завтраком, глядя на свою похлебку. — Что вы не плод моего одинокого разума?       — Твой разум не смог бы придумать такую точную научную методологию, — хмыкнул Сенку, не отрываясь от еды.       — О, это как раз доказывает, что ты иллюзия! — оживился Ген. — Мой разум создал идеального учёного — саркастичного, но гениального. Квинтэссенцию науки!       — А Цукаса тогда что? — Сенку поднял бровь.       — Воплощение силы и спокойствия, — Ген взмахнул ложкой. — Мой разум создал сложную систему, он на это способен, уверяю. Ты — логика, я — хаос, Цукаса — баланс.       Цукаса продолжал невозмутимо есть, наблюдая за дискуссией.       — Ладно, — Сенку отложил тарелку. — Давай разберём. Галлюцинации не могут создавать новую информацию. Они комбинируют то, что уже есть в твоей памяти.       — О, прекрасный аргумент! — Ген подался вперёд. — Который абсолютно ничего не доказывает. Потому что эту информацию мне сейчас выдала моя галлюцинация — ты. А я её не могу проверить.       — Хорошо, — Сенку прищурился. — А как насчет синхронности? Галлюцинации не могут поддерживать сложные паттерны поведения длительное время. Они сбиваются, путаются...       — Может, мы сейчас разговариваем уже в сотый раз, просто я этого не помню? Может, мой мозг создает новый сценарий каждый день?       — Тогда бы у нас не было общих воспоминаний о вчерашнем дне.       — Или это тоже галлюцинация! Воспоминания, созданные для поддержания иллюзии последовательности.       — Десять миллиардов процентов, что твой разум не настолько сложен.       — Откуда ты знаешь? Ты же галлюцинация.       Цукаса продолжал молча есть, переводя взгляд с одного на другого. Затем встал и стукнул Гена по плечу.       — Ай! — Ген потёр плечо, но широко улыбнулся. — Знаешь, это было очень убедительно. Десять миллиардов процентов, как сказал бы одна моя галлюцинация, что галлюцинации не могут причинять физическую боль.       — Не приписывай мне свои глупости, — фыркнул Сенку.       — Даже галлюцинация протестует против плагиата! — восхитился Ген. — Какая продвинутая система самообмана...       Цукаса снова поднял руку. Ген тут же напрягся.       — Нет-нет, я уже абсолютно уверен в твоей реальности...       Цукаса вернулся на место. Ген, конечно, не верил в свои слова про галлюцинации, но такие разговоры настораживали.       — Сенку, видишь, как надо аргументировать? — Ген потирал плечо после удара.       Цукаса тяжело вздохнул, наблюдая за этой сценой. Ген снова уходил в свои словесные игры, чтобы избежать тишины.       — Сегодня закончим с провизией, — сказал Цукаса, прерывая их перепалку. — А завтра будем ставить нормальный лагерь. Палатки, склад для припасов, место для работы. Всё как следует.       — Зачем? — Ген удивленно поднял бровь. — Корабль же вполне...       — Корабль гниет, — Цукаса не дал договорить. — Ты поможешь. Нужно расчистить площадку, нарубить жердей для каркаса, собрать материал для крыши.       Руки заняты — голова молчит. Проверенный способ быть здесь и сейчас, а не блуждать в лабиринтах собственных страхов. Ген хотел возразить, но что-то в взгляде Цукасы заставило его замолчать. Может быть, понимание того, что это не просьба. А может — признание того, что его собственные способы справляться с реальностью не работают.       Сенку усмехнулся:       — О, галлюцинация номер два проявляет лидерские качества. Хотя, — он поднял голову, — десять миллиардов процентов, что настоящий Цукаса тоже бы нас организовал. Так что респект в любом случае.       Цукаса молча повернул к нему голову и смотрел — долго, внимательно. Сенку продолжил завтракать.       Теперь надо подумать, что делать с этим персонажем. Проблема у Сенку была совершенно иная. Ген терялся в абстракциях, а Сенку наоборот — цеплялся за работу, как утопающий за соломинку. Цукаса это понимал. Сенку нужно было не больше работы, а меньше. Нужно было научиться останавливаться, не бояться тишины и собственных мыслей. Но для этого сначала требовалось найти всех остальных, понять полную картину того, что произошло.       Значит, сначала лагерь, потом поиск статуй. Он сам будет внимательно осматривать каждую — позу, выражение лица, следы ранений. Особенно внимательно — одну конкретную. Потому что только когда Сенку узнает всю правду, он сможет перестать бежать от неё и наконец с ней столкнуться. А до тех пор любые попытки "лечения" будут бесполезны — нельзя залечить рану, не зная её глубины.       Цукаса кивнул про себя и отвернулся. Один за раз. Сначала Ген, потом и Сенку.

***

      Ген, проснувшись, понял что попал. Рядом были куча инструментов и Цукаса, смотрящий на него так, что слова были излишни. Сопротивление было бессмысленным: Цукаса умел убеждать одним молчанием.       Два дня тяжёлой работы вымотали Гена до предела. Тело ныло, руки дрожали, но в голове — впервые за долгое время — стало удивительно ясно. Правда, эта ясность принесла не облегчение, а новые вопросы.       — Смешно вышло с палатками, — пробормотал он, разглядывая загрубевшие пальцы. — Ты говоришь "ставь", а я стою и думаю: а сколько, собственно? Поставлю больше — они не пригодятся и останутся как напоминание. Поставлю меньше — это что, я их похоронил заранее?       Цукаса не отвлёкся от костра, и даже не повёл бровью.       — Просто подготовь материал, ставить будем потом по одной-две. По мере возвращения.       Решение было такое банальное, что Гену даже обидно как-то стало. Он день мучился, пытался хитро подстраховаться от боли — а всё было куда проще.       — Убегать всё равно бесполезно, — выдохнул он и сам удивился, как легко это прозвучало.       Он выпрямился, стряхнул с колен сухую пыль и махнул рукой:       — Ладно, иди уже разбирайся со статуями. Я... я тут сам закончу с палатками.

***

      На следующее утро Сенку мешал раствор — в привычном ритме, будто и не спал вовсе. Он не спрашивал, какой план. Видел, как рано утром Цукаса ушёл, кивнул в ответ, и каждый занялся своим.       — Всех собрал? — только спросил он, когда Цукаса вернулся.       Он смирился. Ни электричества, ни платины у них не было, поэтому пришлось водить дружбу с летучими мышами.       — Слушай, может летучих мышей начнём разводить и приручать? — он хмыкнул, счищая налет с очередной чаши. — Нам же нужен постоянный источник гуано. Представляешь, первая в мире научная ферма летучих мышей. Поставим производство на поток.       Он прикинул в уме — с текущим количеством сырья они могли делать чудо-воду, но медленно. Порция в день.       — Что, не оценил идею? — Сенку поднял бровь. — А я уже придумал, как их одомашнить. Десять миллиардов процентов, что...       — Я нашёл не всех, — перебил его Цукаса. — Но дело не в этом.       Тон его голоса был странным. Слишком ровным. Сенку замер.       — Я нашёл Луну и Касеки, — Цукаса медленно достал что-то из-за пояса. — У Луны это было в руках.       Сенку уставился на предмет. Окаменяющее устройство. То самое.       Секунда.       Две.       Три.       — Где?       — Недалеко от места битвы. В лесу.       Сенку потянулся — и остановился, не коснулся. В голове сразу скакнули гипотезы: кто, как, когда. Он всё пересчитал. Он знал, где кто должен был быть. И всё равно — это не сходилось. Как оно попало к Луне? Почему оно вообще здесь? Кто успел его передать в те последние минуты?       — Мацукадзе тоже мог его забрать, — голос Сенку звучал глухо. — Я не знаю, что произошло. Последние десять минут — туман.       Цукаса смотрел куда-то в сторону, Сенку — на устройство. Наконец, он его взял. Посмотрел снова, перебирая факты. Рин. Стэнли. Мацукадзе. Медуза. Руки сжали палку чуть крепче. Снова эта тяжесть в груди. Он сделал глубокий вдох. Досчитал до пяти. Продолжил работать над чашей с будущим азотом.       Только факты. Только логика.       — Продолжим завтра.       — Я был рядом с Хьёгой, — сказал Цукаса. — Когда его подстрелили.       Сенку не сразу отреагировал. Он будто не понял, зачем это сказано.       — Он умер до окаменения, — продолжил Цукаса. — Я видел. Точно видел. Зрачки расширились, дыхание остановилось. И Ген рассказал мне про Рин. Про то, что случилось там, у Стэнли.       — Теоретически, окаменение может залечивать даже критические повреждения, — тихо ответил Сенку. — Вспомни себя. По сути, ты был мёртв. Я просто не дал телу разложиться.Что касается Хьёги... не узнаем, пока не попробуем.       Цукаса видел: Сенку боится любого исхода. Если чудо-вода сработает — придется встретиться лицом к лицу с людьми, которые страдали. И никакая наука не отменит того, через что им пришлось пройти. Если не сработает — останется лишь конечная точка в истории, которую они так отчаянно пытаются переписать.       И то, и другое требовало от него принять то, что уже случилось.       — Проверим всех без исключения, — спокойно сказал Цукаса.

***

      Ночь опустилась на лагерь. Сенку сидел у огня, глядя как первые порции чудо-воды мягко светятся в темноте. Результат бессчётных дней, спрессованных в несколько флаконов.       Шорох ветвей, треск дров, хруст в траве — всё било по нервам. Даже звуки, которые раньше казались фоном, теперь царапали по живому.       Он снова почувствовал это раньше, чем успел среагировать — как грудь сжимает невидимым обручем, как сердце забилось быстрее, воздух стал медовым.       А завтра нужно было начинать оживлять остальных. Слушать их истории. Узнавать правду, к которой он думал, что готов.       Сенку слушал их всех, собирая детали. Но чем больше становилось этих деталей, тем сложнее было понять, как они вообще должны состыковываться. Словно каждый рассказ добавлял новое измерение к уже существующей головоломке.