Рациональные люди

      — Мы облажались, — Мелвин стоял у стены, скрестив руки на груди. В его голосе звучала непривычная серьёзность. — Стэнли недоволен. А когда командир недоволен...       Рин замерла с тряпкой в руках. Во взгляде читался немой вопрос.       — Из-за карри, которое ты тогда приготовила, — Мелвин оттолкнулся от стены, медленно подошел ближе. — Морковь развалилась. Картофель остался сырым. Мясо жёсткое, как подошва. А специи... — он качнул головой.       Рин молча смотрела на него, постепенно осознавая ситуацию. Точно. Она позавчера вообще не думала, пока готовила.       — Моя вина, — он покачал головой. — Увлёкся разговорами, не следил за процессом. Но и ты... — он притворно-укоризненно посмотрел на неё. — Надо исправлять ситуацию. Командир хочет котлеты с пюре. Но я помогу.       Рин присмотрелась и заметила, что при всей серьёзности тона, глаза Мелвина смеются — вся ситуация казалась ему такой же абсурдной, как и ей. Военные, преследующие людей через океан, устраивают драму из-за неудачного карри.       — Котлеты исправят всё? — слабо улыбнулась Рин.       — Просто у человека есть принципы.       Рин вытерла руки о полотенце. Проведя целый день в размышлениях, она пришла к странному выводу — ей действительно было неловко. Не из-за возможного наказания, не из-за страха, а из какого-то чувства профессиональной гордости. Приготовить еду настолько плохо — это было почти преднамеренным актом саботажа. Слишком очевидным.       — Мне жаль за то карри, — произнесла она, подбирая слова. — Но я сама разберусь в этим.       На секунду ей показалось, что Мелвин удивился её извинению.       — Вместе поработаем, ничего страшного. Для меня это как выходной будет, — он пожал плечами.

***

      Вечером кухня выглядела иначе. Свет над рабочей поверхностью создавал маленький остров ясности в полумраке. Мелвин уже подготовил всё необходимое — аккуратные стопки овощей, миски, специи, выстроенные в линию.       Она молча надела фартук, который он протянул.       Неподвижная вода.       Лук осыпался первым — полупрозрачными лепестками, влажно блестя под лампой. Рин уловила странную закономерность: четыре среза — пауза — смещение — снова четыре.       Рин делала то же самое, но мысли её блуждали дальше кухонных стен. Эти люди — буквально из другого мира — оставались для неё загадкой. С каждым днём она узнавала что-то новое, но вместо ясности появлялось лишь больше вопросов.       Шарлотта была прямолинейной и резкой. Её грубость казалась защитной оболочкой, скрывающей что-то ещё. Рин вспомнила, как в бане Шарлотта говорила о своих шрамах, исчезнувших после окаменения. "Здесь всё на месте," — она тогда постучала пальцем по виску. Какие воспоминания жили в её голове?       Майя, с её практичностью и внезапными проблесками мягкости. Как тогда, когда она помогала с волосами. Как будто под оболочкой солдата скрывалась совсем другая личность.       И Мелвин с его поразительной двойственностью. Эта утонченность, внимание к деталям, любовь к эстетике — всё это плохо вязалось с образом военного. Было в нём что-то почти искусственное, словно он примерял разные роли, чтобы увидеть, какая лучше сидит. Или, может быть, он действительно мог разделять мир на такие аккуратные сегменты?       Только Стэнли оставался нечитаемым. Единственное, к чему он проявлял настоящую страсть — это табак и эта погоня за Сенку. Ничего другого.       Рин взялась за картофель, быстрыми движениями очищая шершавую кожуру. Она работала привычно, обходя мелкие детали.       — Стоп, — Мелвин вдруг отложил свой нож и подошел ближе. — Что ты делаешь?       Рин замерла, не понимая, в чём проблема.       — А это? — он указал на тёмные точки на белой мякоти. — И это?       Внутри неё поднялась волна раздражения. Картошка молодая, эти глазки — лишь почки, на вкус никак не влияют. Всё равно в пюре всё перемешается, превратится в однородную массу.       Глубокий вдох.       Неподвижная вода.       Она молча приняла нож, который Мелвин протянул ей, и начала вырезать каждый глазок, создавая идеально гладкую поверхность. Сосредоточилась на движениях, подавляя желание возразить.       Мелвин тем временем достал небольшой мешок, ещё влажный от морской воды. Развязал. Внутри оказалась сегодняшняя добыча — шесть серебристых рыб среднего размера, уже очищенных от чешуи.       — Займёмся фаршем, — он аккуратно выложил их на большую деревянную доску.       Рыбы лежали неподвижно, их глаза — мутные, безжизненные. Мелвин начал раскладывать инструменты: филейный нож, небольшая скалка, деревянная ступка для измельчения. Каждый предмет занимал строго определенное место, словно он десятки раз проделывал эту последовательность действий.       Рин наблюдала за его приготовлениями, когда что-то привлекло её внимание. Одна из рыб — та, что крайняя справа — будто совсем немного шевельнула хвостом. Почти незаметно. Настолько незаметно, что Рин решила, что ей просто показалось. Игра теней от качающегося светильника, не более.       Она перевела взгляд на Мелвина, который уже примерился, чтобы сделать первый разрез, сама же работала молча. Время утекало, как песок сквозь пальцы. С каждым днём на этом корабле дистанция между Сенку и его преследователями сокращалась. А она всё ещё не понимала главного — чего именно хочет Ксено, чего добиваются эти люди.       До сих пор ей лишь вскользь объяснили: у Ксено и Сенку научные разногласия. Они были знакомы задолго до окаменения. Методы Сенку противоречат идее Ксено.       Какой идее? И какие методы Сенку им так не угодили? Она хорошо знала Сенку. Того самого Сенку, который мог на коленке собрать работающий двигатель из трёх палок и верёвки, а потом искренне недоумевать, почему все вокруг считают это чудом. Который в ответ на вопрос "как построить цивилизацию с нуля" лишь пожимал плечами и говорил: "По шагам. Сначала огонь, потом колесо, а там и до ракеты недалеко". Который не делил и не судил людей — просто находил каждому место, будь то силач, болтун или бывший враг.       Что в нём могло вызвать такую ярость? Может, то, что под всей этой научной одержимостью скрывалось самое главное оружие Сенку — его непоколебимые доброта и забота, которые он так старательно прятал?       Рин нужна была информация. Не абстрактные рассуждения, а конкретные факты. Понимать своего противника — первый шаг к победе, так сказал Мацукадзе. И сейчас, следя за тем, как Мелвин умело разделывает рыбу, она понимала, что должна воспользоваться этим моментом.       Она потянулась к разделочной доске, взяла одну из рыбин. Холодная, скользкая. Рин задержала дыхание, преодолевая гордость.       Глубокий вдох.       Неподвижная вода.       Она положила рыбу перед собой и взяла нож. Начала копировать каждое движение Мелвина. Та же высота руки. Тот же угол лезвия. Даже ритм — четыре движения, пауза, снова четыре.       Мелвин заметил это не сразу. Краем глаза уловил знакомый ритм, потом поднял взгляд. В глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, а затем — одобрение.       — Ты быстро учишься, — произнёс он, не прерывая работы. — Английский, наши привычки... — нож в его руках двигался словно по собственной воле, филе отделялось от костей с поразительной точностью. — Наблюдательная. Схватываешь на лету.       Он помолчал, давая ей время осознать комплимент, потом усмехнулся:       — Знаешь, Стэнли считает, что с вами вообще не стоит разговаривать. Либо вы принесёте пользу как заложники, либо... — он не закончил фразу. — Военная прямота. Иногда это необходимо.       Рин продолжала, стараясь сохранять ровное дыхание. Конечно, Стэнли не до таких мелочей, как разговоры. Это остальные, вроде Шарлотты и Майи, иногда развлекались общением с ней, скорее от скуки долгого морского путешествия, чем из реального интереса.       — Вы со Стэнли... давно знакомы? — спросила она, аккуратно отделяя филе от костей. Вопрос звучал невинно, просто поддержание разговора.       Мелвин помедлил.       — Служили вместе когда-то, — он впервые заговорил осторожно, при этом следил за ней. — Лучший в своём деле. Блестящая карьера впереди... все ставили на него. — Он сделал паузу. — А потом всё резко изменилось. Стэнли просто... ушёл из армии. Без объяснений.       Он вернулся к разделке рыбы, но его движения стали медленными, словно мысли блуждали где-то далеко.       — Пять лет его не видел. А потом Стэнли нашёл меня снова. Всех, кто мог бы понять. Собрал и сказал, что есть кое-что особенное. Что ему нужна помощь.       Рин задумалась. Снайпер, который никогда не говорил о идеологии или будущем мире, вдруг появляется в этой истории как человек, собирающий команду для Ксено. Она продолжала отделять филе, но её внимание было целиком сосредоточено на словах Мелвина. Наконец-то разговор шёл в нужном направлении.       Очередная рыба легла на разделочную доску, нож скользил привычно и точно. Напряжение от предыдущего разговора о семье постепенно отступало, вытесняемое сосредоточенностью на текущей задаче. Личное оставалось на втором плане – сейчас важнее была информация, которую Мелвин раскрывал между строк.       Когда основная часть рыбы была разделана, Мелвин уже начал работать с фаршем, смешивая филе со специями. Оставалось разделать последнюю рыбу — ту самую, крайнюю, что пару раз едва заметно дёрнулась. Рин, не подавая виду, что заметила странность, взяла её и положила на свою разделочную доску.       Нож коснулся кожи — серебристая молния — не рыба, а снаряд — вырвалась из-под рук Рин, хлестнула хвостом по воздуху. Тело билось о доску — звонко, отчаянно. Вода брызнула во все стороны.       Рин среагировала мгновенно. Схватила разделочную доску и хлопнула ею по рыбе — промахнулась — рыба отпрыгнула, как пружина, и заскользила дальше, оставляя влажный след.       — Тащи топор! — выкрикнула Рин.       Мелвин застыл, глядя на неё с неприкрытым изумлением. Не из-за полуживой рыбы, бьющейся на столе, а из-за внезапного преображения тихой пленницы. Эта хрупкая, обычно молчаливая девушка вдруг превратилась в кого-то, кто не только командовал им, но и требовала ни много ни мало — топор. Топор!       Он прихлопнул рыбу полотенцем, придавил и быстрым движением прикончил, но его взгляд не отрывался от Рин.       — Топор? — только и произнёс он, явно переоценивая всё, что знал о ней до этого момента.       Рин плавно опустила руки, словно ничего не произошло. Неподвижная вода. Глаза невинно-спокойные, будто секунду назад она не кричала боевые приказы.       — Испугалась, — произнесла она безмятежно.       Не было в ней ни капли испуга, только желание зарубить рыбу топором. Мелвин заметил это, но не прокомментировал. Лишь молча вернулся к разделыванию последней жертвы их ужина, изредка бросая на Рин задумчивые взгляды.       — Какого чёрта тут происходит? — Шарлотта возникла в дверном проёме. — Я услышала шум с нижней палубы.       — Рыба оказалась не совсем мёртвой, — пояснил Мелвин. — Небольшой... инцидент.       — А топор тут при чём? — Шарлотта подняла бровь, заметив брошенную фразу. — Вы что, хотели её казнить?       Мелвин оторвался от фарша, на его лице появилась улыбка:       — Казнь за измену нашему ужину. В лучших традициях французской революции, — он сделал жест, будто держит воображаемый топор. — Жак-Лун де Рыбон, вы признаётесь в сопротивлении кулинарному процессу?       Шарлотта фыркнула, закатив глаза:       — Боже, ты невыносим. И этот идиотский французский акцент...       Она прошла через кухню к холодильнику, взяла кувшин, налила в стакан, но вместо того чтобы пить, прислонилась к стене, наблюдая за их работой.       — И чего ты тут стоишь? — Мелвин бросил на неё вопросительный взгляд.       — Да так, — она сделала глоток. — Просто воды попить зашла.       Шарлотта и Мелвин молча наблюдали за Рин, которая продолжала работать, полностью погруженная в свои мысли, словно существовала в отдельном мире, где были только нож, доска и продукты.       — Она вообще с тобой разговаривает? — наконец спросила Шарлотта.       — Когда тебя нет, — Мелвин усмехнулся, вернувшись к своей работы.       — И что, много интересного поведала? Поделилась секретами своей первобытной цивилизации?       — Я пытаюсь понять, что у них в голове, — ответил Мелвин уже серьёзнее. — Это действительно любопытно. Как они мыслят, как воспринимают мир...       — Будешь доклад писать? — она хохотнула.       — Смейся, смейся, — Мелвин качнул головой. — А ведь это интересно. Как выросло совершенно новое поколение людей. Без наших ошибок.       — Новое хобби, — Шарлотта закатила глаза. — Ладно. После ужина игра, — бросила она уже в дверях. — И не думай отвертеться. Ты должен нам реванш.       — Будет тебе реванш, — отозвался Мелвин. — Только не плачь потом.       — Мечтай, — фыркнула она, закрывая за собой дверь.       Когда Шарлотта ушла, на кухне снова сиало тихо, только стуком ножа о доску и негромким шипением огня нарушали покой.       Мелвин закончил с фаршем, как вдруг остановился. Его взгляд упал на пучок петрушки, лежащий рядом с разделочной доской. Он замер, словно забыл, что собирался делать. Рин заметила, как несколько секунд он просто смотрел на зелень, будто видел в ней что-то особенное. Потом он отделил половину петрушки и отложил в сторону. Качнул головой. Начал аккуратно нарезать оставшийся пучок.       Рин вернулась к плите, поставила воду для картофеля, но случайно брошенное слово об "ошибках" не выходило из головы.       — Каких ошибок? — спросила она, бросив взгляд через плечо.       — А ты не знаешь?       — Нет.       Мелвин помолчал, внимательно глядя на неё.       — А как это выглядит с твоей стороны? — спросил он наконец. — Мы, всё это... Как ты это видишь?       — Как охота, — сказала она. — Вы — охотники, мы — добыча. Вы преследуете, мы убегаем. Только обычно охотники убивают ради пищи.       Сравнение явно задело Мелвина. Он открыл рот, чтобы возразить, но тут же передумал, качнув головой:       — Сам же спросил, — послышалось совсем тихо. — Чего ждал...       Рин теперь внимательно следила за ним.       — Вы оба, ты и самурай... вы действительно не понимаете. Я не виню вас, — в его голосе не было привычной снисходительности. — Наверное, со стороны мы кажемся... странными? — он покачал головой. — Но всё сложнее. Ты не видела того мира, который был до. Не знаешь, чего мы лишились. И что можем вернуть по ошибке.       Что-то в его голосе заставило Рин замереть. Не угроза, не высокомерие — глубокая, почти осязаемая убежденность человека, видящего то, что недоступно другим.       — Когда мир окаменел, природа сама дала шанс изменить всё. Начать с чистого листа. Не повторять старых ошибок.       — Так что за ошибки? — спросила она, помешивая воду в кастрюле. — Войны? Голод?       Мелвин отложил нож, его взгляд стал острее.       — Иллюзия, — произнёс он. — Семь миллиардов человек, каждый со своим мнением, со своими желаниями. Система, обреченная на коллапс.       Рин слушала, и в голове мелькала странная мысль — она уже слышала подобные слова.       — И Ксено знает лучше? — она сказала это не с вызовом, а как простой вопрос.       — Тебе интересно, почему именно Ксено, — сказал он с легкой улыбкой. — Дело не в гениальности — хотя она у него есть. Старая система всегда подавляла настоящих визионеров. Теперь, когда все ограничения сняты, можно начать с нуля.       Мелвин на мгновение замолчал.       — Он не просто знает как, — продолжал он. — Он понимает зачем и почему.       Их разговор временно прервался из-за готовки, но Рин видела — Мелвин ещё не закончил свою проповедь.

***

      Котлеты уже были в духовке, картошка варилась. Минут через пятнадцать всё будет готово. Рин вытерла руки о полотенце, когда Мелвин неожиданно пригласил её присесть. Сам же взял отложенный пучок петрушки, оторвал нитку от полотенца, сел рядом. Рин ощутила странное чувство – не тревогу, но настороженность. Как будто её пригласили в какую-то новую игру, правил которой она пока не знала.       — Смотри, — начал он, отделяя одну травинку, — древние римляне понимали кое-что фундаментальное. — Он сделал паузу, подбирая простые слова. — Нечто базовое.       Он протянул ей стебель:       — Попробуй сломать его.       Рин легко переломила.       — Связка, — произнёс он, протягивая весь пучок. — Древний символ того, как должно быть устроено общество.       Рин попыталась сломать пучок. Безуспешно.       — Видишь. Один слаб. Вместе — нет. Но только когда каждый знает своё место.       Мелвин забрал пучок, перевязал его ниткой. Затем взял нож из ремня, повертел в руках.       — В этом символе не только прутья были важны. Ещё перевязка и топор. — Он провел пальцем вдоль клинка. — Нитка как необходимость сильной центральной власти. Топор как право, способное отделять нужное от ненужного. — Он приложил нож к связке крест на крест.       Рин нахмурилась, глядя на этот импровизированный символ. Живая зелень, насильно стянутая ниткой. Нож, приставленный к пучку, как угроза. Странный контраст — жизнь, связанная смертью. В этом было что-то ритуальное, почти языческое.       — А кто с топором? — спросила она просто. — Кто решает, кого... отсечь?       Мелвин улыбнулся, словно именно этого вопроса и ждал.       — Важна не отдельная личность. Важна структура. Порядок. Система, — он показал на связку. — Как эти прутья. Личность существует лишь как часть органического целого. Один прут ломается — система продолжает жить...       Рин слушала, и что-то неуловимо царапало сознание — не сама идея. А логика их действий.       Корн-сити. У них было всё, чтобы строить свой идеальный мир там. Территория, люди, ресурсы. И главное — рецепт чудо-воды. Они могли выбирать, кого вернуть первым. Могли создавать свою иерархию с нуля. Строить то самое общество, о котором говорил Мелвин.       Структура важнее личности. Но они здесь. Гонятся за одним человеком через океан, бросив всё, что начали создавать. Тратя огромное количество времени и ресурсов.       Рин опустила взгляд на руки Мелвина — пучок стянутой зелени, наглядное пособие для объяснения нового миропорядка. Рин смотрела на эту странную композицию. В духовке тихо шипели котлеты.       — В моей деревне... сорок человек, — сказала она наконец, глядя на свои руки с едва заметным равнодушием. — Такие проблемы слишком большие. Не для меня.       Её безразличие было лишь демонстрацией, чтобы Мелвин почувствовал превосходство своего понимания. Чтобы захотел объяснить глупой деревенской девушке, не способной постичь величие их замыслов.       Мелвин отложил петрушку, его взгляд стал неожиданно проницательным.       — Сорок человек, — повторил он задумчиво. — Знаешь, что это значит? Все на виду. Каждого знаешь по имени. Каждый день — одни и те же лица. Работаешь плохо — все видят. Украл — никуда не спрячешься. — Он наклонился ближе. — Общество, где стыд и репутация заменяют законы. Где нет возможности исчезнуть, стать анонимным.       Он сделал паузу, чтобы дать Рин время осмыслить сказанное.       — Но в старом мире были миллиарды. Миллиарды незнакомцев. Там всё иначе работало, — его лицо снова стало жестким. — Старый мир погряз в хаосе демократии. Величайший обман в истории человечества.       — Демократия — это плохо? — Рин подняла глаза. Слово было незнакомым, но звучало важно.       — Не плохо. Невозможно, — Мелвин покачал головой. — За всеми красивыми словами о равенстве стояла другая реальность. Система, где каждый человек — лишь цифра, ресурс для использования. Но главная ложь была в том, что людям говорили: "Вы решаете". На самом деле решения принимались в тени. Всегда.       Рин медленно кивнула, хотя не была уверена, что поняла. В деревне старейшины действительно решали важные вопросы сами, но никто не притворялся, что спрашивает мнения у всех.       — И Ксено видел эту фальшь насквозь. Он предложил честный путь. Без притворства о равенстве. Без лицемерия. — Мелвин сделал паузу. — И заметь, Ксено никогда не говорил, что он должен быть во главе. Просто он подходит на эту роль.       Рин нахмурилась, перебирая в голове незнакомые слова. Демократия, иллюзия, ресурс... Её лицо выдавало искреннее замешательство.       Мелвин заметил это и смягчил тон:       — Там много причин, не забивай голову. Это действительно сложно, не все мои современники понимают это. А ты к тому же молодая ещё.       — И... как?. Если людей семь миллион? Миллиард? — Рин запнулась, не зная точной цифры.       — Семь миллиардов, — поправил Мелвин. — Почти восемь.       Рин моргнула, пытаясь осмыслить масштаб.       — Как поменять такую систему? — спросила она прямо. — Если людей так много?       Мелвин бросил взгляд на часы, потом на плиту. Картошка уже кипела, пузыри лопались на поверхности воды, выплескивая белую пену через край. Котлеты ещё нуждались в нескольких минутах. Он словно взвесил что-то в голове, решая, стоит ли продолжать разговор.       — Слышала же, что Ксено работал в NASA? — спросил он внезапно.       Рин кивнула. Это знали все, кто хоть немного слушал что происходит вокруг.       — NASA — это не просто исследования космоса, — он понизил голос, будто делился секретом. — Это влияние. Кто контролирует космические технологии, тот определяет будущее. Маск это понял. Безос это понял. — Мелвин помолчал. — И Ксено... он там был не просто так. Это был трамплин. Он создавал сеть. Как бы объяснить...       Он сделал глоток воздуха:       — Благодаря своему интеллекту, он сумел создать определённую репутацию. Его уважали. К нему прислушивались. Двери открывались сами.       После этих слов Мелвина Рин невольно задумалась о Сенку. Знал ли он об этой другой стороне Ксено? О его амбициях, о "сети", о планах, выходивших далеко за рамки научных исследований?       Мелвин говорил не о науке ради знания, а о науке ради силы. Не об исследованиях ради человечества, а о технологиях ради доминирования. Всё это рисовало Ксено совсем другим человеком — не просто учёным, а стратегом, играющим в какую-то глобальную игру.       Она сохранила нейтральное выражение лица, не показывая, как эти откровения меняли её понимание ситуации.       Мелвин внезапно остановился. Повисло молчание. Рин смотрела на него выжидающе, не произнося ни слова. Старый трюк — просто молчи, и человек сам заполнит тишину, выдаст больше, чем планировал.       Но Мелвин тоже молчал. Его взгляд был спокойным, изучающим — он узнал приём. Уголки его губ чуть дрогнули в понимающей полуулыбке.       — Пюре, — наконец произнёс он, взглянув на плиту.       — Да, пюре, — кивнула Рин, поднимаясь.       Они вместе подошли к плите. Он снял крышку с кастрюли, выпуская облако пара. Проверил картошку вилкой. Только когда он начал сливать воду, то продолжил, будто и не было этой паузы:       — Он собирал вокруг себя людей. Высокопоставленных. Учёных с доступом к ключевым технологиям. Политиков, уставших от компромиссов, — Мелвин опустил голос. — Благодаря репутации в NASA, Ксено мог находить их. Стэнли тогда так и сказал: Ксено создает не научную группу, а теневую структуру.       Рин слушала, пытаясь уловить смысл... Но всё это казалось таким далеким от их реального мира. Большая часть слов проходила мимо сознания, но одно имя она выхватила сразу – Стэнли. Что-то щёлкнуло в её голове.       — Стэнли... привёл тебя к Ксено. А его кто привёл? — спросила она осторожно, стараясь, чтобы это звучало как простое уточнение.       — Друзья детства с Ксено. Наверное, это сыграло роль, — он произнёс это обыденно, не придавая особого значения.       Рин бросила кусок масла в кастрюлю, наблюдая, как он медленно тает среди горячего картофеля. Друзья детства... Целая жизнь. И Стэнли, преуспевающий военный, вдруг всё бросает ради заумных планов учёного. Также как бросил налаженный быт в Корн-сити и отправился через океан.       Что могло произойти? Что заставило его повернуть свою жизнь на сто восемьдесят градусов?       — Я не понимаю, — призналась Рин с легкой самоиронией. — NASA... politics... — она произнесла эти чужие слова с преувеличенным акцентом, подшучивая над собственным непониманием.       Мелвин улыбнулся:       — Конечно, не понимаешь. Ты выросла в другом мире. Для тебя NASA, политика, борьба за влияние — пустые слова. Но суть не в этом. То были лишь инструменты.       Толкушка в руках Рин сделала последний круг. Пюре получилось идеальным — ни комочка, шелковисто-гладкое, с лёгким сливочным блеском.       Мелвин достал котлеты из духовки. Аромат заполнил кухню — сочетание трав, рыбы и золотистой корочки. Он аккуратно выложил их на тарелки, добавил пюре, украсил петрушкой — той самой, что только что служила наглядным пособием.       — Впечатляет, — сказал он, оценивая результат их совместных усилий. — Ты схватываешь на лету. Не только готовку.       Рин неопределенно пожала плечами, не зная, как реагировать на комплимент от человека, который был её тюремщиком.       — Теперь ты понимаешь? — он посмотрел на неё оценивающе. — Почему мы здесь. Почему преследуем вас. За этим стоит не просто научный спор.       Рин закусила губу, переваривая сложную информацию, затем подняла взгляд с легкой полуулыбкой:       — Понимаю. Хотите построить новый, — она помешивала пюре. — А мы гвозди, которые торчат не в том месте.       Мелвин усмехнулся, оценив её сравнение.       — Неплохо для девушки, — он одобрительно улыбнулся. — Но скорее палки в колесах. Гвозди можно вбить поглубже, а палки ломают всю конструкцию.       Затем кивнул, подводя итог:       — После окаменения мы снова оказались вместе. В Сан-Франциско начали строить общество, о котором я рассказал. Ксено — лидер. И мы — его личная армия.       "Армия, которую Стэнли посадил на корабль и отправил в океан," — мысленно дополнила Рин. — "Та же, которую он собрал в прошлом мире. Дважды создал этот живой инструмент — тогда для поддержки, теперь для спасения. Всё ради одного человека, а не идей."       Странное ощущение несоответствия усилилось. За всеми этими высокопарными речами о структуре и порядке пряталась совсем другая история. Не холодный расчёт, а нечто... иррациональное. То, что сам Мелвин, вероятно, не замечал, слепо следуя за своими командирами.       Стэнли. Все нити всегда вели к нему. К тому, как он смотрел на Ксено — не как солдат на командира, не как последователь на лидера. Тут было что-то, выходящее за рамки любой из теорий. Что-то личное, глубокое, что заставило Стэнли когда-то изменить всю свою жизнь, а теперь толкало на эту долгую погоню.       Единственный, чья мотивация не умещалась в рамки логики.