Рациональные люди

      Персей 2.0 был особенным. За три месяца — рекордное время даже для Сенку — команда построила не просто судно, а настоящий шедевр морской инженерии.       Четвёртый корабль оказался уроком в том, как опыт превращает мучения в науку. Сенку больше не проклинал каждую доску — он системно отлавливал косяки, зная наизусть, где у предыдущих кораблей всё шло к чертям. Каждая ошибка прошлого стала данными, таблицами, формулами. Теперь у боли был логарифм.       Сенку выжал из команды всё до последней капли. Каждый внезапно обнаружил в себе способность работать за троих. Никого не пощадили. Сенку при этом ещё ухитрялся улыбаться. Будто всё происходящее — весёлое приключение, а не ад. Говорил, мол, "вот что значит настоящий тимбилдинг".       Сейчас этот монстр мягко покачивался на волнах, ожидая своего скорого отплытия. В предрассветной тишине он казался почти призраком — только редкий скрип досок да шелест ветра в снастях нарушали покой. Рин ступала тихо, чтобы не стучать по палубе, держа в руках небольшой ящик с лекарствами. Их нужно было успеть перенести в медотсек до того, как команда проснётся и начнётся привычная суматоха перед отплытием.       Она уже подошла к трапу, когда боковым зрением уловила слабое колебание света, и остановилась. Там, внизу, из-за приоткрытой двери в склад тянуло желтоватым, тёплым сиянием, как от фонаря, накрытого плотной тканью. И в этом зыбком свете, как в замедленном сне, не спеша и крадучись, двигалась фигура.       Кто мог проснуться раньше неё? И зачем идти на склад в такую рань?       Она бесшумно, как могла, спустилась по ступенькам, прижимаясь плечом к прохладной стене, следя за тем, чтобы не скрипнула ни одна доска. Затаённое чувство неясной тревоги и странного возбуждения сжимало грудь.       Среди свёрнутых парусов, верёвок и бочек стояли каменные статуи команды Ксено, нечеловечески спокойные, чужие. Мимо них, почти не касаясь пола, прошёл сам Ксено.       Он остановился у статуи Стэнли.       Рин замерла, не сразу осознавая, что делает. Она не отвела глаз. Нагло — да. Слишком пристально. В ней всё мешалось: искреннее любопытство, что-то вроде смущения, и странное внутреннее ощущение, будто она вот-вот поймёт что-то важное — но не сейчас, ещё нет. Ящик с лекарствами вдруг стал неудобным и неуместным.       Ксено смотрел на одну единственную статую. Ни звука, ни движения — и вдруг рука, которая медленно потянулась и аккуратно поправила складку на краю каменной накидки. Движение было трепетным, будто он касался живой кожи, а не холодного камня. Почти нежным.       Рин кротко вздохнула. Ящик в её руках вдруг стал необъяснимо скользким. Или это она переволновалась. В любом случае, слышно было на весь склад — предмет выскользнул из рук, глухо стукнулся о пол, покачнулся, покатился, а Рин, пытаясь перехватить, издала не то писк, не то всхлип.       Ксено обернулся. Его глаза сразу нашли её в темноте у лестницы. Она смотрела с едва заметной улыбкой, в глазах у неё было что-то детское, распахнутое, настороженно-восхищённое. Взгляд, в котором одновременно звучали вопрос и ответ.       — Разумеется, — прокомментировал он. — Кто же ещё мог подглядывать за мной.       — Тебе вообще-то сюда нельзя.       — Поэтому я здесь, пока никто не видит.       — Просчитался.       — Очевидно.       Разговор был исчерпан, но ни один явно не собирался уходить.       — Да ладно, можешь постоять тут, — загадочно произнесла Рин наконец.       — Зачем?       — Не знаю... Это ты мне скажи...       Ксено пару сенкуд помучил её своим надменным взглядом, но в глазах у него она увидела что-то неочевидное — то ли смех, то ли раздражение.       — А ты будешь так стоять и пялиться? Или всё-таки займёшься своими делами?       — Пока что пялюсь, — честно призналась Рин. — Интересно же.       — Что именно интересно?       — Ну… — в голосе были смущение, игривость, паника. — …кое-что...       — Ты нормально себя чувствуешь?       — Нормально...       — Я рад. Тогда постарайся не издавать таких звуков, как будто я кого-то убил, когда я всего лишь дотронулся до него.       — Ты очень эмоционально дотронулся.       — Это ты эмоционально отреагировала.       — Ксено, я всё видела. Не притворяйся.       Ксено тихо выдохнул и развернулся. Плавно, как всегда. Лёгкий шаг, ровная спина. Он шёл прочь от статуи, не оборачиваясь. И всё же, уже у выхода, Рин уловила это — мимолётный усталый взгляд. Не просто утренний, а такой, какими смотрят люди, которые вовсе не спали.       Ксено вдруг остановился совсем рядом с ней. Обычно он умел превращать неудобные моменты в свою пользу, но сейчас что-то не складывалось. Может быть, дело было в том, как она смотрела — с каким-то странным пониманием. Уходить сейчас означало оставить всё как есть, позволить ей думать что угодно.       — Идём наверх. Здесь душно.       — Ты… что? — Рин отступила на полшага, запрокинув голову, чтобы посмотреть ему в лицо.       — Я уже понял, что ты не отстанешь.       — Нет, подожди, — она попыталась собраться с мыслями. — Я просто мимо проходила. Мне от тебя ничего не нужно...       Ксено подошёл ближе, протянул руку к ящику. Рин хотела отступить, но поняла, что некуда — за спиной стена. Не глядя на неё, он аккуратно взял ящик из её рук и поставил его в сторону.       — Пока никого нет можно просто выпить чаю.       — Чаю? — Рин растерянно хлопнула глазами. Стало вдруг тесно, Ксено занимал слишком много места, воздуха и вообще пространства. — Ты… это как… предложение?       — Это чай, — Ксено уже отвернулся и направился к лестнице.       Рин осталась стоять, слегка обалдев, но пошла следом, всё ещё не до конца понимая, зачем это всё. Он же просто шёл вперёд — как будто заранее было запланировано так. Как будто так и надо: она следом, он первым, шаг за шагом вверх по узкой лестнице, где каждое движение гулко отдавалось по дереву.       В камбузе было пусто и тихо. Только лёгкое жужжание трубы, по которой шёл пар. Он подошёл к чайнику, молча налил воду, щёлкнул крышкой, зажёг огонь. Всё спокойно, размеренно. Потом на мгновение замер, осмотрел полки и начал рыться: не знал, где тут заварка. Нашёл, бросил в кружки, не проронив ни слова.       Только потом мельком взглянул в сторону Рин, проверяя, следит ли она за ним.       Она, разумеется, следила.       — Можешь сесть, — Ксено указал на табурет у стола.       Рин подчинилась молча, всё ещё слегка сжавшись плечами, не уверенная, разрешено ли ей вообще дышать в этой сцене.       Чайник закипал медленно. И пока он грелся, они просто сидели с двух сторон стола. Между ними было не больше метра, но казалось — как будто километры. Ксено сидел, сцепив руки, спина всё такая же ровная. Рин — чуть потупившись, ладони на коленях, руки нервно тёрли ткань.       И молчание. Такое густое, что, казалось, поглотит их целиком. Ни одного слова. Только редкий потрескивающий звук огня.       Чайник зашумел. Ксено встал, молча снял его с плиты. Разлил воду. Поставил одну кружку перед ней, сам сел напротив.       Как будто это обычное утро. Как будто это он каждое утро кого-нибудь поит чаем. Как будто он — не человек, который хотел убить Сенку и всех остальных. Как будто всё в пределах нормы.       Рин осторожно пригубила чай. Обожглась. Опустила кружку.       Опять молчание. Просто странное. И, чтобы его как-то нарушить, Рин выдала:       — А я думала, ты кофе пьёшь.       — Почему?       — Просто твои все кофе пили.       — И?       — Шарлотта обматерила чай, — Рин судорожно вспоминала. — Сказала, что нет смысла пить траву.       Ксено вздохнул и откинулся чуть назад.       — Потому что они американцы. А я — из Британии.       — То есть… это национальное?       — Да.       — А-а… — Рин кивнула. — …поняла.       На самом деле не поняла ничего.       Ксено чуть сощурился, наблюдая за её попыткой осмыслить происходящее. И, будто бы добивая, добавил:       — А у Майи корни из Сан-Паулу. Она смотрела на мой чай как на личное оскорбление.       — …бывает и такое, — промямлила она, всё ещё глядя в кружку, как будто в ней могла найти хоть какое-то объяснение происходящему.       — У тебя странное представление о сострадании.       — Что ты имеешь в виду?       — Тебя волнует, как я обращаюсь с памятью о Стэнли. Он дважды убил Сенку. Держал тебя в плену. Был готов стереть с лица земли твою команду. И всё же ты сочувствуешь ему.       — Он хотя бы не притворялся, — тихо ответила Рин.       Ксено чуть улыбнулся уголком губ. Это не была усмешка — скорее, отражение какого-то горького удовольствия.       — И я всё ещё не до конца понимаю природу твоей ненависти ко мне.       — А что тут понимать? Ты оружие считаешь нормальным способом решать проблемы.       — Сенку делал порох и взрывчатку. Но к нему ты относишься иначе.       — Разница в том, ради чего вы это делаете.       Ксено кивнул — что-то такое он и ждал.       — Наши цели едины, я уже говорил. Разница в том, что я могу взять ответственность за то, что будет потом. А он — только за то, что делает сейчас. Освободит человечество и уйдёт с чистой совестью. Я готов жить с тем, что на моих руках кровь. Потому что знаю — его альтернатива хуже.       Рин молчала. Не потому что согласилась или не согласилась — просто слова как-то странно легли в голове, и ей нужно было время их разложить по полочкам.       Она поняла не всё, но поняла главное: вот оно, ядро их конфликта. Не в методах даже. Сенку создавал, веря в лучшее. Ксено — зная худшее.       Но что-то в его словах не сходилось.       — Ты не собирался пачкать руки в крови. Для этого у тебя был Стэнли.       — Де-факто — да, не пачкал, де-юре — пачкал. Но мы же не дети, чтобы играть в формальности.       — Ты превратил человека в свою совесть.       — Да, превратил. Но ведь Стэнли сам сделал выбор участвовать в моих планах. Сознательно. Он не был жертвой. Ты это понимаешь — и всё равно злишься.       — Потому что ты считаешь это нормальным.       — Ты бы меня ненавидела, даже если бы я всё делал сам. Проблема в моей уверенности в том, что я прав. Что я не мучаюсь сомнениями, не спрашиваю разрешения. Просто делаю то, что считаю нужным.       — А люди, которые не сомневаются в себе, опаснее остальных. Особенно когда уверены, что помогают.       — Звучит как урок, выученный на собственном опыте.       Рин, кажется, впервые выслушала такие рассуждения целиком от человека, который может быть одновременно циничным в методах и искрененым в мотивах.       — Если ты прав, — сказала она тихо, — то мир довольно уродливое место.       — А может, я чудовище, которое зря рушило жизни. Узнаем нескоро.       Чашки уже остыли, но никто не вставал долить кипятка. Рин медленно провела пальцем по краю. Круг за кругом, пока керамика не согрелась от прикосновений.       — С тобой ужасно пить чай.       — Первый и последний раз, — пообещал Ксено.       Рин вздохнула, встала, подошла к очагу и вернулась с чайником. Пар всё ещё шёл, вода не остыла до конца. Она молча подлила себе — и чуть подумав — ему.       Тонкая струя зашумела, разбиваясь о керамику. Ксено не сразу взял кружку. Сначала задержался взглядом на поверхности, на том, как рябь расходится по тёмной жидкости, как поднимается лёгкий пар.       — То, что между мной и Стэнли — это личное, — произнёс он тихо, не поднимая глаз. — Более личное, чем я показываю. Ты догадалась, я подтверждаю.       — А теперь зачем это скрывать?       Ксено посмотрел в кружку, дождался, пока рябь на поверхности утихнет, и только тогда вернулся к Рин.       — Скрывать что? Я разве похож на человека, которому это нужно?       — Нет.       — Вот именно. Давно пора было прервать эту связь. Теперь ты понимаешь, почему я предпочитаю текущее положение вещей?       — Понимаю только, что ты снова хочешь, чтобы всё было по-твоему, — Рин отвернулась.       Он коротко усмехнулся, чуть дёрнув плечом.       — Любопытно будет наблюдать, в какую сторону ты теперь пойдёшь. Зная то, что теперь знаешь.       Рин замерла, держа чайник на весу. Несколько секунд она смотрела на пар, поднимавшийся из носика, а потом медленно повернула голову к нему:       — Кипятком могу случайно облить, если что-то ещё выкинешь. Остальное меня не касается.       — Деструктивные методы. Тебя это не волнует?       — Не волнует, — Рин поставила чайник.       — А что будет с миром?       — Нет. Ни что будет, ни что было.       — Честно, — одобрительно кивнул Ксено. — Большинство людей притворяются, что им важно всё человечество. А на деле каждый думает только о своём кругу. Все, кроме нашего юного учёного.       Рин села обратно, взяв свою чашку. Она думала о том, почему так легко сказала "не волнует".       Она не знала истории человечества — ни побед, ни поражений, ни того, как всё устроено в масштабе. Не знала, что такое империи, революции, великие открытия. В её мире было понятно: вот близкие, вот чужие, вот опасность, вот безопасность.       Будущее казалось ей бесконечной кроличьей норой, в которую она провалилась — с головой и без права вернуться. Все вокруг говорили на чужом языке: о судьбах цивилизации, планеты, о том, что правильно для человечества. Слова весомые, звучащие с важностью… но не цеплявшие ничего по-настоящему живого внутри.       Для неё "человечество" оставалось абстракцией. Словом без лица. Пустым звуком. А вот Сора и Камуи — были реальными. Настоящими. Единственным, что имело смысл в этом перевёрнутом мире.       Как и Сенку.       С ним всё было до обидного просто. Она не понимала его планов, не вникала в уравнения и схемы, но всё равно верила. Слепо, безусловно, просто потому что это он.       И теперь, сидя в этой комнате, пьёт чай с человеком, который с пугающим цинизмом рассуждал об убийствах и стратегии, она вдруг подумала: может быть, её вера ничем не лучше той, что была у Стэнли.       — Поговорим о чём-то отвлечённом, — голос Ксено ворвался почти небрежно. — Я всё хотел спросить...       Он чуть наклонился, и голос его сменился — стал мягче, почти дружелюбным:       — Почему у тебя почерк другой?       — Почерк?       — Да. У Хрома буквы скачут, как саранча. За остальными я вообще не замечал этой способности. А ты пишешь чётко, даже красиво.       — Я с Сенку много времени проводила.       — Он пишет, как будто его били током А ты, похоже, целенаправленно не хочешь отвечать.       Рин лишь пожала плечами, а Ксено больше не настаивал, просто откинулся на стуле и сделал неторопливый глоток чая. Она тоже подняла чашку, но не спешила пить — сначала просто вдохнула аромат, насыщенный, терпкий, и почти уловила в нём еле заметную нотку мёда.       — Ты всё замечаешь, да? — сказала она, не глядя на него. — Как я пишу. Как смотрю. Когда молчу — и почему.       — Ты удивляешься, что я наблюдателен?       — Я удивляюсь, что ты тратишь эту наблюдательность на меня. Даже дурацкий сон про утку превратил в анализ.       — Твоё подсознание оказалось довольно прозрачным.       — Мог просто проигнорировать тогда.       — Мог. Но утки — интересная тема.       Ксено улыбнулся, и эта улыбка была совершенно не к месту. Рин ощутила, как разговор снова ускользает от неё, превращаясь во что-то совершенно необычное.       — Почему... утки?       — В детстве у меня была одна. Весьма независимое создание. Только молчаливое, в отличие от твоей.       Рин уставилась на него.       — У тебя была домашняя утка?       — Да, домашняя уточка по имени Квантильда. Стандартное имя, знаю.       — Кван...?       — Квантильда, — повторил он терпеливо.       — Это вообще не стандартно. Ни утка, ни имя.       — Это производное от "квантиля". В честь статистического термина, — Ксено задумался. — Проводил с ней эксперименты. Ничего жестокого. Учил её следовать командам, выполнять простые задачи...       — И что случилось с ней?       — Я выпустил её на озеро, когда поступил в университет. Решил, что ей будет лучше с другими утками.       Рин уставилась в кружку, потом медленно подняла взгляд и сказала:       — Совпадение.       Ксено чуть приподнял брови. В тишине они смотрели друг на друга: она — с улыбкой, он — с той самой непрошибаемой серьёзностью, которая порой напоминала бетонную плиту.       — Совпадения — это иллюзия. Селективное внимание заставляет нас замечать их и игнорировать бесчисленные несовпадения.       — Предсказуемый ответ. Всю жизнь я слышу это от таких, как ты.       Она подперла подбородок рукой.       — А вот у меня жизнь сплошь из совпадений. Настораживающих.       — Приведи примеры.       — В азартных играх я всегда выигрываю.       — Азартные игры — это обман восприятия.       — Однажды мы играли в русскую рулетку.       — Что? — Ксено выпрямился. — Я сразу вынужден пересмотреть свою оценку вашего интеллектуального потенциала...       — Без стрельбы, — успокоила она его. — Мне ни разу не выпал патрон. За десять раундов. Подряд.       Ксено нахмурился, мысленно подсчитывая.       — Всё ещё в пределах допустимого.       — Ген как-то гадал мне на картах, — продолжила Рин. — Вытащил три карты. Потом перетасовал колоду. И снова те же три. Точно в той же последовательности.       — Сколько карт в колоде?       — Где-то восемьдесят.       — Вероятность… — он замолчал, считая. — Очень мала. Но возможна. Теоретически.       — Меньше одного процента. Сенку уже считал.       — Нужно учитывать человеческий фактор. Недостаточное перемешивание.       — Я ещё в детстве окаменяющее устройство в речке нашла.       Ксено замер с чашкой у губ.       — Что ты сказала?       — Ну Медузу, — Рин махнула рукой. — Думала, ерунда какая-то, а потом выяснилось.       — Поймано вопреки статистике — это факт, не чудо. Максимум исключение.       — Когда это происходит регулярно, начинаешь сомневаться.       — Допустим, — произнёс Ксено медленно, — чисто гипотетически, что вероятность определённых событий и правда выше, чем она должна быть. Какой ты бы предложила механизм?       — Не знаю, — сказала Рин, глядя в чашку, — но иногда мне кажется, что чем усерднее ищешь логику во всём, тем меньше её остаётся.       — Чем больше мы пытаемся всё систематизировать и объяснить, тем больше появляется вопросов без ответов. Для учёного это болезненная тема, особенно когда дело касается изучения космоса.       Он задумался, будто сдавал какой-то личный рубеж.       — А ещё хуже — когда у тебя есть информация, но ты не можешь объяснить, откуда она взялась. Как утка во сне малознакомой девушки.       Рин тихо фыркнула.       — Ты правда сейчас ссылаешься на утку?       — А почему нет? Ты сказала, что она была палевая. Такой окрас в дикой природе встречается крайне редко.       — И?       — И Квантильда была именно такой. Бледно-желтая, почти кремовая. Даже её имя обрело теперь иной смысл...       Рин медленно отложила кружку.       — Ксено... я понятия не имела, какого цвета была утка во сне. Просто ляпнула первое, что пришло в голову.       — И случайно попала? — переспросил он, не отводя от неё взгляда.       — Мало ли что бывает.       Ксено откинулся назад, медленно выдохнув.       — Замечательно. Я выстроил логическую цепочку из твоего случайного набора слов. А ты даже не потрудилась вспомнить детали собственного сна.       — А ты пытался меня обмануть историей про домашнюю утку.       — У меня действительно была утка.       Секундное молчание натянулось. Её глаза искали подвох, его — словно просили поверить. И эта просьба была настолько не похожа на обычного Ксено, что Рин растерялась.       — И ты её выпустил?       — Да. Дети сентиментальны, а я решил упростить себе жизнь, — Ксено отставил чашку.       — Может, и к лучшему. Что у тебя с привязанностями не очень, — Рин встала и начала собирать чашки. — А утка не вернулась?       — Нет. С первого раза поняла намёк. Умная попалась, — произнёс он с лёгкой иронией. — Благодарю за чаепитие, интересно было.       Он встал, в дверях обернулся — и Рин показалось, что его улыбка растворилась в воздухе последней.

***

      Перед самым отплытием Сенку заметил, что Рин опять ходит с этим выражением лица — задумчивым, чуть грустным, будто что-то пережевывает внутри. И периодически бросает взгляды в сторону Ксено, который вообще стоял далеко от корабля и был лишь малым пятном на горизонте.       Это было уже знакомо Сенку. После каждого разговора с ним у Рин появлялось такое состояние — словно она побывала где-то в странном месте и возвращалась с багажом непонятных мыслей. За все эти месяцы Рин с Ксено практически не общались — может быть, десяток коротких фраз за всё время. Но этого хватало. Буквально пара реплик — и у неё этот взгляд, эти долгие размышления после.       Он пытался это комментировать, спрашивал, что она думает, неприятно ли ей с ним разговаривать и зачем вообще тогда лезет в эти редкие разговоры. Но иногда она выдавала что-то совсем странное. Двусмысленные комментарии, загадочные полуулыбки, попытки обьяснить Сенку какие-то совершенно абсурдные детали — как тогда с петрушкой. И он не имел ни малейшего представления, что у неё в голове.       Он подошёл к ней, мягко тронул за плечо:       — Этот взгляд я уже видел. Что на этот раз наговорил Ксено?       — Да птичку жалко.       — Какую? — Сенку нахмурился, оглядываясь. — Мы уже кого-то задавили?       — Квантильду, — Рин покачала головой с тихой грустью. — Домашнюю уточку Ксено.       Сенку застыл, пытаясь переварить эту информацию. Потом медленно повернул голову в сторону Ксено, потом обратно к Рин.       — ... чего? Он тебе рассказал?       — Ну да.       — И ты... переживаешь за неё?       — Она была палевая, — добавила Рин, как будто это объясняло всё.       — Из всех трагедий человечества за четыре тысячи лет тебя больше всего расстроила судьба одной утки?       — Домашней, — поправила она серьёзно. — А он её просто выпустил.       Сенку понял только одно — если он сейчас не разрядит обстановку, она окончательно погрузится в эту странную меланхолию.       — Может, она нашла себе классного селезня после этого и стала праматерью всех уток на планете. Зря расстраиваешься.       Рин вдруг вскинула голову, улыбнулась и решительно шагнула вперёд, перекинула руки через его плечи, прижавшись всем телом. Она привстала на цыпочки, её пальцы нащупали край воротника, скользнули под ткань — чуть прохладные, а потом согревшиеся.       — Я так тебя люблю, — прошептала она в изгиб его плеча.       Сенку замер. Совершенно. Руки повисли в воздухе — он не знал, куда их деть, что делать, как реагировать на этот внезапный переход от утиных трагедий к объятиям.       — Эм... — он осторожно обнял её в ответ. — Я тоже. Но... это как-то связано с уткой?       Рин тихо засмеялась, не отпуская его:       — Нет.       — Ладно.