Рациональные люди

      Как-то утром Ген шёл мимо стройки. Стук молотков, запах свежего дерева, люди таскали балки и доски. Он шёл вдоль новых стен, что росли день за днём, задерживал взгляд на чертежах, прибитых к столбу и отмечал, что уже появилось, а что только в планах.       Дальше шум постепенно стихал, и впереди открывалось поле. Ген сделал пару шагов вперёд и замер.       Посреди травы сидел человек в странном костюме: толстые кожаные перчатки до локтей, фартук, на лице тряпичная маска. Вокруг идеально организованный лагерь: пробирки, выстроенные по размеру в деревянном ящике, три вида лопаток, банки с какой-то жидкостью, стопка этикеток, карандаш, блокнот с записями.       Оливер копал маленькой лопаткой ямку, рассматривал землю. Затем он взял образец ложечкой, аккуратно ссыпал в пробирку. Закрыл, подписал, отложил. Переполз на метр в сторону, выкопал новую ямку. Ген просто стоял и смотрел. Оливер заметил его, поднял руку в перчатке:       — Beautiful day for fieldwork!       И снова склонился над землёй. Ген обернулся на шаги — Сенку как раз подходил.       — Твой врач там что-то раскапывает, — сообщил Ген. — Это нормально?       Сенку глянул на Оливера, на его экипировку, на аккуратно разложенные инструменты.       — Профессионально работает.       — Что он делает?       — Столбняк ищет.       — Что?!       — В почве же живёт. Надо образцы собрать, потом в лаборатории выделить культуру.       Оливер переполз ещё дальше, выкопал очередную ямку, что-то записал. Странно улыбнулся.       — Сколько он так будет? — поинтересовался Ген.       — Часа три-четыре. Нужно образцы из разных мест собрать. Потом к реке пойдёт лептоспироз искать. Ну и дальше по списку.       — То есть он сейчас буквально коллекционирует смертельные болезни?       — Давно пора уже было.       — Приносить в деревню бактерии и вирусы?       — Ну да.       Ген посмотрел на Оливера, который радостно копался в земле. Потом на Сенку. Потом снова на Оливера.       — Мне страшно. Очень страшно. Такое ощущение, что раньше этих болезней не было, а теперь он их... разбудит. Или что-то в этом роде.       Сенку безразлично пожал плечами и ушёл по своим делам.

***

      В тот же день Оливер сел за длинный стол и сложил руки аккуратно перед собой. На лице у него была мягкая, почти извиняющаяся улыбка. Напротив же расположились десять человек — все крупные, мускулистые, с грубыми рабочими руками. Камуи сидел чуть в стороне, облокотившись на стол.       — Короче. Оливеру нужна бешеная собака, — начал Сенку без предисловий. — Или лиса. В крайнем случае енот сойдёт.       — Зачем?       — Для вакцин и сывороток. Бешенство не берётся из воздуха, нужен носитель.       Ни один из десятка не сказал ни слова. Вздохи, перестук пальцев по столу — каждый явно пытался представить, как охотится на что-то с пеной у пасти. Оливер переводил взгляд с одного лица на другое, улыбка не исчезала. Он явно ждал реакции, но не понимал, что она уже происходит, просто беззвучно. Камуи первым нарушил тишину:       — Мёртвую принести или живую?       Сенку оценил вопрос кивком головы, повернулся к Оливеру, перешёл на английский. Тот оживился и кроме прямого ответа выдал целую лекцию: лицо всем закрыть, толстые перчатки до локтя надеть; если укусит — сразу промыть, прижечь, бежать к нему. Пожалуйста, будьте осторожны. Пожалуйста. Он несколько раз повторил это слово — please, please — и в конце добавил что-то про то, что они очень храбрые и он ими восхищается.       Сенку перевёл, сжав до сути:       — Живую лучше. Мёртвая тоже подойдёт, если не прошло больше двух-трёх часов. Главное — мозг должен быть цел. Так что в голову не стреляйте.       Оливер кивал в такт переводу, не переставая улыбаться. Тёплый, открытый взгляд — он уже мысленно пожал каждому руку и сказал спасибо раз двадцать.       — Он нормальный?       — Да, — ответил Сенку честно. — Он вообще самый адекватный из всех, кого я знаю в наших учёных кругах.       — Ладно. Поймаем.

***

      Приключение, судя по всему, выдалось то ещё. Камуи вошёл в лабораторию с мешком в руках. Следом ещё трое, все выглядели так, будто их протащили через болото, лес и ещё раз через болото. Уставшие, злые, молчаливые.       Оливер развязал тряпку и заглянул.       Лиса. Тело изломано, шерсть слиплась от грязи, лапы вывернуты под неестественным углом, рёбра проступали сквозь шкуру. Морда застыла в оскале, глаза мутные, но череп без единой вмятины.       — Perfect...       — Как поймали? — спросил Сенку, разглядывая тушку.       — Долго, — ответил Камуи. — Бегала как угорелая. Пыталась на всех кинуться. Еле загнали в ловушку, потом ещё полчаса думали, как убить, чтобы голову не повредить.       — И как справились?       — Придушили арканом.       Оливер тем временем уже надел перчатки, осторожно вытащил лису, положил на стол. Осматривал голову внимательно, поворачивая в разные стороны. Довольно кивал сам себе.       — Wonderful work. Really, I'm impressed, — сказал он искренне.       Австралиец так радостно сиял над трупом животного, что даже Камуи поймал себя на странной, неуместной жалости к лисе. Сначала бешенством заразились, потом арканом не особо аккуратно придушили, а теперь её будут резать на кусочки с улыбкой на лице, и даже закопать нечего будет от туши.       — Пойду-ка я.

***

      Оливер не стал терять время, поэтому быстро организовал своё рабочее место. Последним штрихом стала табличка на двери. Он сам вырезал её из деревянной доски, сам покрасил буквы красной краской — крупно, чётко, чтобы видели издалека: BIOHAZARD. DO NOT ENTER. Биологическая опасность. Не входить.       Закрыл дверь на засов, вытер руки.       — Easy peasy lemon squeezy, — пританцовывал он, надевая перчатки.       Лиса мёртвая уже несколько часов — вирус бешенства нестабилен, каждая минута на счету. Он вскрыл череп, извлёк образцы мозговой ткани, заморозил для хранения. Потом начнёт заражать кроликов — одну линию для ослабления вируса, другую для убитой вакцины. Два пути. Один точно сработает.       Почву с бактериями столбняка он поместил в герметичные банки, добавил питательный бульон и вытеснил кислород. Когда бактерии размножатся, они начнут выделять токсин, и тогда он обработает его формальдегидом. Токсин потеряет опасность, но сохранит форму — организм научится узнавать врага, не рискуя заболеть. Анатоксин, основа прививки от столбняка.       Воду с лептоспирозом он перелил в отдельные колбы с питательной средой. Вырастит бактерии, убьёт формальдегидом, и готово. Мёртвые, но всё ещё узнаваемые для иммунитета.       Проще простого. Надо только сто кроликов найти теперь.

***

      — Мне нужны кролики. Сто штук.       — Угу.       — И лошади. Три-четыре.       Сенку дочертил линию, поставил точку. Медленно поднял голову:       — Погоди. Зачем тебе сто кроликов?       — Для вакцины от бешенства. Вирус размножается только в живых клетках. Буду заражать их последовательно, пока вирус не ослабнет. Сто — это минимум.       — А лошади для сывороток?       — Да. Если кого-то укусит бешеное животное или он заболеет столбняком, вакцина уже не поможет. Заражу лошадей, они выработают антитела, я возьму кровь.       — У нас нет ни кроликов, ни лошадей. Вся скотина сдохла после второго случайного глобального окамения.       — Придётся ловить диких коз и оленей.       — Ты просишь организовать животноводство для животноводства?       — Да, надо развести болезни, чтобы победить болезни. Звучит безумно, но это работает. Иначе любое стадо вымрет за месяц от эпидемии. А тысячи людей без мяса и молока не проживут.       — Да, безумно, — наконец сказал Сенку. — Куда без этого...       Пару секунд он молчал, глядя куда-то мимо Оливера, будто мысленно уже строил загоны, считал площади, риски.       — Ладно. Организуем твой зоопарк с бешенством.       Ракета. Город. Кролики. Болезни. Вчера в списке было двадцать пунктов. Сегодня планировалось двадцать три. Он взял карандаш. Дописал: "Загоны для скота. Карантинная зона. Защитное снаряжение. Ловушки. Корм." Двадцать восемь. Завтра до сорока дойдут.       Когда Оливер ушёл, Сенку на долю секунды замер, и в голове у него пронеслась странная гипотеза — а ведь есть окаменяющий луч. Он лечит. Полностью. Любые болезни, травмы — всё исчезает. Жаль, что на животных не работает. Иначе можно было бы просто... подожди.       Другой короткий, отвратительный логический прыжок произошёл в ту же секунду: но луч работает на людях. Теоретически, если заразить человека, подождать пока иммунитет сработает, потом — бац, окаменить, взять кровь, сделать сыворотку… потом оживить — и человек жив, и антитела есть.       Он медленно наклонил голову, размышляя.       Технически сработает. Никто даже не страдает — окаменение безболезненно. Зато сыворотки за неделю вместо месяцев с лошадьми. Быстро. Эффективно. Морально... странно. Очень странно.       Сенку усмехнулся. Нет, это даже для него чересчур. Хотя… если очень аккуратно... Он встряхнул головой. Нет. Хватит. Ещё чуть-чуть — и придётся самому себя в камень загнать, чтобы не нести такую ахинею.

***

      — Лоша-а-адку? — Ген взвыл, прижав руку к сердцу. — Бедную, невинную лошадку?       — Это стандартная процедура с конца девятнадцатого века. Луи Пастер создал первую вакцину от бешенства в 1885 году, заражая кроликов последовательно. Эмиль фон Беринг получил Нобелевскую премию в 1901-м за дифтерийную сыворотку, используя лошадей.       — И за-а-айчиков?! — Ген снова размахнулся, игнорируя рациональное объяснение. — Сто пушистых зайчиков! Он хочет заразить их бешенством!       — Окаменяющее устройство — отличная штука. Но их два, одно Джоэль уже занял под свои эксперименты. А городов будет десяток, тысячи людей. Не получится всех лечить лучом. Медицина должна работать массово, доступно.       — Ладно, шучу, — Ген махнул рукой. — Если это единственный способ, лучше делать сейчас. Пока зоозащитников не оживили.       — Очень полезный совет, спасибо, — сухо сказал Сенку, не меняя выражения лица. — Лошадям введут слабый токсин, они не умрут. Ну, не все по крайней мере.       — Ну и что тогда? — мягко спросил Ген. — Подставить живность на весы прогресса... У нас ведь и так с совестью напряжёнка.       — Да, отличная моральная разминка Тренируемся на простых кейсах перед настоящими дилеммами.       — Что?       — Что?       — Ты сейчас это сделал.       — Что сделал?       — Крутанул глазами влево. Что ты скрываешь?       Сенку молчал, упорно смотря на чертежи.       — О нет, — протянул Ген медленно. — Ты придумал что-то безумное. Я вижу.       — Просто подумал, почему устройство окаменения сейчас работает только на людях, хотя раньше окаменяло ласточек.       — Нет, ты не об этом думаешь.       — Нет, об этом.       — Ты опять посмотрел влево.       — Тебе показалось.       — Ладно, тогда я сам придумаю тебе проблему. Ты думаешь: а почему бы не окаменить зайчиков? Заразил, взял антитела, вылечил лучиком — пушистики не страдают.       — Не сработает. Кроликам нужно расковырять мозг, чтобы вирус извлечь. Так что отбой.       — А-а, — Ген кивнул, притворно задумчиво. — Тогда лошадок? Им же только кровь берут. Заразил, взял кровь с антителами, потом окаменил, и лошадка здорова.       — Да, именно, — Сенку выдохнул. — Только луч работает на людях. Мы не знаем, как переключить его на лошадей. Может, это вообще невозможно.       — Жаль. Было бы удобно.       — Оливер предложил вариант с животными как само собой разумеющееся, — продолжил Сенку. — Потому что я ему не рассказал про функцию лечения и воскрешения. Пока только присматриваюсь к нему.       — Ты правда об этом думал, — Ген не даже спрашивал. — Скажи прямо: чем лошадь отличается от человека?       — Как минимум она чушь всякую не несёт. Хотя синтезатор речи лошадям ещё никто не пробовал подключать после десяти часов работы. Может, и несла бы.       — Почти угадал. Лошадь не может ни согласиться, ни отказаться стать живым биореактором. А человек может. Если появятся добровольцы, то в чём проблема?       Сенку уставился на него, пытаясь понять, где именно у Гена заканчивается сарказм и начинается смысл.       — То есть… это относительно здравая идея, а не мне лечиться пора?       — Нет. Они обе странные. Ты — странный. Лошадь — странная. Мир вокруг — странный. Что тут обсуждать? У нас и так много того, о чём лучше молчать в будущем, — заметил Ген. — И с каждым днём становится больше.       — М-да, — Сенку выдохнул, откинувшись на спинку стула. — Одно устройство мало того что всех окаменило и заставило разгребать последствия четыре тысячи лет спустя, так ещё и создаёт проблемы налево и направо.       — А ведь мир нам тебя послал ракеты строить, — Ген протянул слова почти с нежностью. — А не заново определять мораль человечества. Тебе это не прёт.       — Абсолютно.       — Ладно. Пусть хоть раз кто-то другой решит, что делать с этой ерундой. Да и я как-то давно не совершал сомнительных поступков.       — Ты о чём?       — Я займусь этим.       — Как займёшься?       — Не скажу, — Ген уже шёл к двери.       — Ну скажи.       — Нет.       — Интересно же.       — Думай лучше о своих делах.       Сенку хотел позвать Гена, но тот уже вышел. Он смотрел ему вслед пару секунд, потом всё же пробормотал:       — Спасибо.

***

      Деревня грезила стать городом, а потому не щадила никого. Пока одни спали, другие строили. Пока одни спорили, другие уже делали. Дороги вырастали за дни, дома — за недели. Списки дел не заканчивались, только множились. Времени не хватало ни на что, но всё как-то успевалось — криво, косо, на упрямстве и недосыпе.       Целая неделя прошла в тумане. Рин помнила дни обрывками:       В понедельник Оливер распахнул дверцу своего нового холодильника. Внутри были ряды пробирок с мутной жидкостью, ампулы с прозрачной, чашки Петри, в которых росло нечто. Подписано на трёх языках, но на японском — ни одной буквы.       — Vaccine samples, — он указал на верхнюю полку. — Botulism, tetanus, leptospirosis. Полезные штуки. Страшные — но полезные.       Оливер достал длинный список, подвинул поближе, чтобы виднее было.       — Here. Будешь записывать. Утром — проверяешь температуру и смотришь, как растут. Записываешь цвет, размер и плотность. Днём делаешь пересев в свежую среду. Вечером готовишь новые чашки. Not rocket science...       Рин попыталась вставить хоть слово:       — I... help... little. Not always, — она показала руками — немного, иногда, а лучше никогда.       — Но если у тебя будет хоть чуть-чуть времени — это ужасно поможет. Они очень… needy.       Так искренне сказал, что отказать стало неловко.       — Garden, — выдавила Рин. — Там у меня... гарден зреет. Vegetables.       Оливер притащил ещё один журнал, раскрыл, показал Рин схему, полностью игнорируя её недовольство.       — Until... — она попыталась подобрать слово. — Until harvest кабачки. Кабачки дозреют, потом всё.       — Until harvest. Deal, — Оливер схватил её руку и тепло пожал. — You're saving me here, Rin. Really. You are an angel.       Рин даже шаг сделать не успела — Оливер уже сунул ей первый список, потом второй, потом коробку с какими-то бирками. И дальше всё закрутилось так быстро, будто она попала в центрифугу. Графики, стрелочки, подписи, инструкции — всё летело к ней с разных сторон.       — Is it clear? — спрашивал Оливер.       Она кивала. Он светлел лицом и давал ещё пять лекций. К вечеру она знала об этих бактериях больше, чем хотела знать за всю свою жизнь.       Вторник начался так же, как понедельник: пробирки, температура, Оливер, который приносил новые образцы, новые культуры, новые задачи. Рин недобровольно помогала, медленно осознавая: он думает, что она теперь его ассистент. "До кабачков," — повторяла она. Кабачки созревали, Оливер не отставал.       Среда. Стоило выйти за дверь — хлынул ливень. Крыша нового жилого домика не выдержала, вода полилась прямо в комнаты. Камуи с крыши ругался, Рин снизу подавала доски, мокла, скользила, грохалась коленом о ведро, снова вставала. К Оливеру вечером она пришла дрожащая. Он включил обогреватель, но всё равно велел сделать всё сейчас — режим есть режим.       Четверг. Утром Оливер, как всегда. Потом — стирка. Вода ледяная, мыло ускользало из рук, пальцы немели уже к середине дня.       Пятница. В амбаре завелись мыши. Три мешка пшеницы расползлись по полу трухой. Полдня они перебирали зерно, перевязывали мешки, заталкивали в щели тряпки, гоняли мышей веником. Когда вернулась к Оливеру, было уже темно; он поднял бровь, но молча пододвинул журнал.       Вечером она куда-то шла. Кажется, по делу, но посреди улицы остановилась. Мир плыл. Какой сейчас день? Зачем она здесь? Что она хотела сделать?..       Сенку тоже помнил эти дни обрывками.       Понедельник. Канализация: септик нужен огромный, а грунтовые воды слишком близко. Вторник. Цемент: крошится после высыхания, а почему — непонятно. Среда. Аккумуляторы сдохли: серная кислота уже разъела пластины. Четверг. Отопление: 2000 кубометров дров, негде хранить, некогда сушить. К пятнице Сенку окончательно сросся со стулом.       Он смотрел на свой список дел и понимал: он не успевает. Физически не успевает. Даже если не спать, не есть, не дышать всё равно не успевает.

***

      Рин едва доползла до мастерской.       — Сенку-у… — она зевнула так широко, что сама удивилась, как челюсть на месте осталась. — Почему у тебя тут бабушкой пахнет?       — Чего? — Сенку обернулся.       — Валерьянка.       — А. Это энергетик. Держит в сознании, — он потёр глаза. — Садись куда-нибудь.       Рин завалилась поверх бумаг на широкий лежак в углу, напоминавший диван только тем, что на нём были подушки.       — Я больше не человек, — сказала она в подушку.       — Присоединяйся к клубу.       — Что делаешь?       — Считаю нагрузку на водопровод. Трубы, которые у нас есть, выдержат половину. Значит, нужно либо новые, либо вторая линия, либо ограничивать потребление.       — И что решил?       — Вторая линия. Но для неё нужна медь, которой нет. Так что сначала экспедиция, потом трубы, потом вода. А ты?       Стоило Рин закрыть глаза и вспомнить, и она снова видела весы. Цифра 60 отпечаталась на сетчатке. Она закрывала глаза — видела весы. Открывала — видела весы. Моргала — зелёные циферки мелькали, как послеобраз от солнца. В ушах всё ещё стоял ритм: шлеп — тесто на весы, звяк — нож отрезает лишнее, шлеп — следующий кусок. Девять часов. Тысяча двести раз.       — Булочки. Франсуа придумала тесто из картошки. Смешала с мукой так, чтобы никто не заметил.       — Умно. Сколько делали?       — Шесть тысяч.       Сенку присвистнул.       — Пошли поужина-а… — очередной зевок Рин разорвал фразу пополам, и конец потонул где-то в утробном "ааааах".       — Подожди полчасика, — Сенку одной рукой придерживал линейку, другой что-то отмечал карандашом. — Я почти закончил.       — Я прям здесь засну… — пробормотала она, закрывая глаза.       — Ага. Я вижу, — он взглянул на неё и кинул банку энергетика. — Держи.       Рин поймала банку двумя руками, открыла. Понюхала. Скривилась. Сделала глоток. Скривилась сильнее.       — Гадость.       — Никто не спорит.       Рин сделала первый глоток. "Скоро закончу" у Сенку могло означать всё что угодно: от пяти минут работы до маленького научного переворота, поэтому она осталась лежать на диване, глядя в потолок. Диванчик оказался не таким уж плохим...       Сенку дочертил линию, сверился с расчётами.       — Рин, там рядом с тобой лист лежал, с пометкой "водозабор"...       Повернулся и увидел — Рин вырубилась. Лицо уткнулось в смятый листок с формулами. Рука свесилась вниз. Бутылка энергетика стояла пустая рядом — она действительно выпила всё и уснула.       — Коротко о том, как убить нервную систему.       Рин засопела в ответ. Он-то с этой дозы до утра не спал, а она... Он подошёл, присел рядом на корточки. Хотел вытащить лист из-под её локтя и остановился. Он прошёлся взглядом по руке, которая свесилась вниз. Никаких объяснений не требовалось. На пальцах выступали тонкие красные полоски от ножей, от горячих противней, от бесконечного перекладывания теста. На запястье едва заметный свежий ожог.       Сенку стянул плед со спинки, накинул ей на плечи. Аккуратно переложил смятые бумажки из-под её щёки, чтобы не давили, и поправил подушку под головой.       — Отдыхай, работница.       Вернулся к столу. Водозабор сам себя не рассчитает.

***

      — Рин.       Она не шевельнулась.       — Рин.       Она выдала что-то вроде приглушённого "ммфф—хрр?" и попыталась отвернуться, уткнувшись лбом в подушку. Сенку едва удержался от смешка.       — Машинка по издаванию странных звуков, просыпаемся.       Ноль реакции.       — Земля приём, небо на связи.       Рин распахнула глаза, будучи уверенной, что спала ровно три секунды. Посмотрела на Сенку снизу вверх, всё ещё не соображая, кто он и чего от неё хочет. Мозг медленно собирал себя по частям. Ужин. Они же хотели поужинать. Она пришла, села, потом... потом что-то пила. Потом ничего.       — Ну мы идём или нет? — сипло спросила она так, будто это Сенку тут непонятно чем занимался, пока она продуктивно отдыхала.       — Не совсем. Сейчас четыре утра.       Рин повернула голову к окну, где ночное небо уже светлело по краю.       — Не может быть уже утро. Куда делся целый вечер?..       Сенку скользнул рукой под её локоть, приподнял, сам сел рядом. Рин тут же приклеилась — голова на плечо, рука в рубашку, ноль сопротивления. Чистый инстинкт: тёплое, мягкое, держаться. Он притянул Рин ближе. Абсолютно безвольная. Как котёнок, который ещё не решил, просыпаться ему или нет. Сенку подумал, что если бы он сейчас встал, она бы просто упала обратно на диван и опять заснула.       — Ты всю ночь работал?       — Пока ты спала, я как раз всё доделал.       Рин тихо выдохнула, и в этом выдохе было всё: усталость, удивление и капля возмущения самой собой и им.       — Пойдём спать? — предложил он. — Часа три хотя бы. Вдвоём. Я тут постелю нам.       — Какое спать, — она не двинулась с места. — Меня Франсуа в шесть ждёт.       — Значит, опять мимо, — Сенку осторожно наклонился и положил голову ей на макушку. В голове крутились дела-дела-дела, но сквозь всё это вдруг пробилась простая мысль.       Когда они последний раз ели вместе? Он попытался вспомнить, не получилось. Когда разговаривали дольше пяти минут — тоже. Она вставала, когда он ложился. Он просыпался, когда она уже работала. Их жизнь расходились всё дальше, как два фонарика, которые кто-то упрямо относит в разные стороны.       — Мы с тобой вчера виделись? — спросил Сенку.       — Да, я заходила полить фейхую.       — Фейхоа, — поправил он. — И это было позавчера.       — А… Ну, значит, не виделись, — Рин подняла голову, только сейчас осознав это. — Давай тогда позавтаркаем сейчас. Только у меня ничего нет с собой.       — А у меня тут только энергетики, — он кивнул на стол, где стояло ещё три банки.       — Кухня? Я думаю, две булочки из нескольких тысяч мы можем себе взять.       — Пошли.       Они выползли из мастерской в предрассветную темноту. Два человека с разных концов суток, которые в четыре утра пересеклись в поисках хоть чего-нибудь съедобного, дошли до двери кухни, только ради того, чтобы обнаружить, что она заперта.       — Серьёзно? — Сенку присел, разглядывая замок. — Это же кухня общего пользования, какого чёрта её закрывать?       — Может, как раз от таких как мы Франсуа и закрыла.       — От каких — голодных?       — От тех, кто в четыре утра шарится.       Сенку ещё немного покрутил ручку, толкнул дверь плечом скорее из принципа, чем с надеждой. Безрезультатно. Франсуа явно не шутила, когда дело касалось её территории.       Они отошли от крыльца и остановились среди деревни. Небо на востоке только начинало белеть, и звёзды ещё виднелись. Воздух был почти прозрачным, серо-синим. Ни шагов, ни голосов, ни дыма над крышами. Только редкие тени, да тонкий иней на земле, который серебрился.       Тихо. Пусто. Холодно. Голодно.       Рин обхватила себя руками, пытаясь согреться. Сенку сунул руки в карманы. Стояли, смотрели на дома, в которых будут жить другие. На кухню с залежами еды, которая не для них.       — Ну что. Есть план?       Рин отрицательно покачала головой.       — А у меня есть, — Сенку улыбнулся и потянул её за руку.       Вторая дверь терпела долго. Первый стук проигнорировала. Второй тоже. На третьем за ней что-то упало и выругалось. На пятом послышалось шарканье. На седьмом долгий, страдальческий вздох. Дверь наконец открылась.       — Господи... что случилось?       — Есть чё пожрать?       Сонный Ген вгляделся. Сенку с красными глазами и в той же одежде, что и вчера. У Рин недосып на лицо, волосы спутаны и чуть влажные от тумана. Оба смотрели на него с выражением, которое он видел раньше у бездомных собак возле мусорки.       Он хотел спросить: почему ко мне? Почему в четыре утра? Почему вы вообще такие? Но молча отступил в сторону, пуская обоих в свою комнату:       — Только не шумите, соседи спят ещё.       Через минуту они уже сидели за маленьким столиком. Пока вода грелась на маленькой газовой плите, Ген пытался сообразить, что вообще можно дать этим двоим, пока они не начали грызть мебель. Он метнулся к шкафчику, заглянул.       — Тут надо всё готовить...       — Нееет, — возразил Сенку, как будто объяснял ребёнку основы мироздания. — Нам быстрое. У Рин не больше часа.       — А Сенку спать скорее надо, — добавила она, издалека глядя на полку, где было что-то вкусное.       Ген покорно снял с полки банку медовых сухариков. Поставил на стол, Рин сразу потянулась...       — Только немного, я сам даже не пробовал… — но она уже брала второй.       — Чай, — потребовал Сенку. — У тебя там вода кипит.       Ген сам не понял, как снова оказался у плиты. Руки наливали воду, доставали листья, заваривали, пока голова пыталась осмыслить происходящее. Его грабили. Нагло, при нём же, даже не извинившись. И он им ещё чай делает. Он почувствовал, как в нём одновременно поднялись раздражение и нежность.       Он обошёл столик, перебирая запасы, в существование которых сам сомневался. Орехи — жалко, но поставил. Какая-то паста из оливок или что это? — сами разберутся. Хлебные палочки — хоть это сытное. Смесь сухофруктов — ну и пусть, не так уж они и нужны ему были...       С каждой находкой у него возникало одно и то же чувство: "Я не должен это им отдавать. Это мои личные стратегические ресурсы. Я их прятал от всех. А теперь выдаю им…" Но он ставил всё на стол.       Когда Ген сам наконец сел напротив с собственной кружкой чая в руках, от запасов осталась меньше половины. Рин макала сухофрукты в мёд, Сенку жевал орехи горстями. Крекеры исчезали с тарелки со скоростью света.       — Ген, ты лучший, — сказала Рин, уже с набитым ртом, но с той искренней теплотой, после которой было невозможно обижаться.       — Я вообще-то не столовая.       — Столовая закрыта, а мы ужин пропустили.       — Да что с вами не так... — Ген вздохнул и пошёл искать, что ещё у него осталось.       Кашу что ли хотя бы сварить им... Но стоя у полок, он украдкой посмотрел на Сенку. Родилась мысль: если уж учёный впервые не за работой — надо пользоваться. Он выглянул из-за дверцы:       — Сенку, вопрос. На сколько людей у нас сейчас чудо-воды есть?       — Где-то на двадцать.       — Кого мы вообще первыми оживлять будем?       — Инженеров.       — А потом?       — Ещё инженеров.       — Ладно, достанем тебе инженеров, — Ген слегла усмехнулся. — Но мне нужны… ну… скажем, десять людей для другой цели.       — Для какой?       — Хочу немного скинуть ответственность с людей на систему. Да и полезно будет сделать чёткую структуру. Кто оживлён, когда, что умеет, где работал, куда будет назначен — не в голове же держать. Нужны бумажки. Учёт. Немного... бюрократии... — последнее слово Ген произнёс чётко, но тихо.       — Бюрократия… — тут же Сенку поморщился. Усталость в нём сидела слишком глубоко, чтобы спорить с этим энтузиазмом. — Ладно… делай, — отмахнулся он. — Только не приплетай меня к этому.       — Так просто?       — У меня сейчас в голове медные трубы, которых нет. Если ты хочешь возиться с бумажками, возись. Я тебя не останавливаю. Даже поощряю… издалека.       Ген хмыкнул. Не то одобрение, на которое он рассчитывал, но жить можно. Рин, до этого молча слушавшая, чуть наклонила голову:       — Что за бюрократия?       — Лучше тебе не знать, — пресёк Ген.       — Он прав, — Сенку кивнул. — Чем дольше получится избегать всего этого — тем счастливее проживёшь. Я вот планирую до конца жизни.       — Настолько плохо?       — Хуже.       Рин легко пожала плечами и вернулась к еде. Она ещё не знала, что совсем скоро будет сидеть ночами над тетрадями, где каждая страница — цифры, цифры, цифры. Переписывать документы, пытаться понять, зачем вообще нужны эти графы, и ругаться на Сенку за то, что он пустил её в это. Но сейчас она была счастлива. Еда, тепло, тишина и ноль подозрений о том, какой административный кошмар приближается к ней на мягких лапах.       — Ты накушалась? — Сенку глянул на неё.       — Да, — Рин улыбнулась. — Спасибо.       — Мы пошли тогда.       Он потянул её к выходу, но Рин оглянулась на стол. Крошки по всей поверхности, пустые тарелки, липкий след от мёда, смятая обёртка от сухофруктов.       — Подожди, надо хотя бы убрать...       — Ген сам справится, — Сенку уже бесцеремонно толкал её к двери. — Ему как раз хотелось тут прибраться. Я по глазам вижу.       — Спасибо за всё! — крикнула Рин уже из дверного проёма. — Правда, ты лучш...       Дверь закрылась. Ген сидел посреди разгрома.       — Пожалуйста, — сказал он в пустоту.

***

      Они вышли в холодный серый воздух. Небо только начинало светлеть. Где-то за крышами возилась ранняя птица, но даже она понимала, что нормальные существа в такое время спят, поэтому вела себя тихо.       — Ладно, — Рин остановилась у крыльца, потянулась. Тело ныло — приятно, сыто. Впервые за несколько дней она чувствовала себя почти человеком. — Мне пора.       — Стоп, — Сенку вытащил пластырь. — Руку.       Она протянула и только тогда вспомнила про собственные ссадины. Он взял её ладонь, развернул к свету, осмотрел порезы на костяшках, провёл большим пальцем рядом с ранкой.       — Когда успел увидеть?       — Когда ты спала. В следующий раз надевай перчатки.       Он наклеил первый пластырь, прижал краешек, разгладил, и Рин поспешила объяснить, пока он не начал читать лекцию:       — Я не могу привыкнуть к ним. Мне всегда казалось, что руки чувствуют больше... Перчатки всё портят. Как будто слепой становлюсь.       — На руках ве с половиной тысячи рецепторов на сантиметр, — второй пластырь лёг следом. — Эволюция постаралась.       — Постаралась для чего?       — Для выживания. Еду проверять, опасность распознавать. И всё это прекрасно, но недостаточно, — сказал Сенку, убирая упаковку от пластырей. Он отпустил её руку и посмотрел на неё выжидающе. — Перчатки, Рин.       Она закатила глаза.       — Не наденешь сегодня — скажу завтра. Не завтра — через неделю. Буду повторять. Буду стоять над душой. Буду напоминать каждый день всю жизнь, пока ты не начнёшь надевать их. У меня долгосрочные проекты — ты в курсе.       — Это если ты меня поймаешь. Я буду надевать их ровно до того момента, как ты отвернёшься.       — Ты просто ещё плохо себе представляешь, — сказал Сенку, оживляясь, — что такое настоящий научный прогресс в быту.       — Ну-ка, — Рин посмотрела на него внимательнее и улыбнулась. — Удиви.       — Дрон с камерой. Он будет летать за тобой круглые сутки и фиксировать каждый раз, когда ты работаешь без перчаток. И передавать картинку мне. Я буду знать раньше, чем ты успеешь соврать.       — Ты сумасшедший.       — Да. Поэтому перчатки надень.       — Ладно, — Рин вытащила перчатки из кармана и показала ему обе руки. — Надела. Довольный?       Сенку кивнул.       — А когда у нас в следующий раз вообще совпадут графики?.. — добавила она тихо и задумалась, считая на пальцах перед его лицом. — В день зимнего солнцестояния, — ответила сама себе.       — Почему именно тогда?       — Света мало — я закончу работать раньше. Ночь длинная — ты не высидишь двадцать часов за чертежами. Где-то в сумерках пересечёмся.       Сенку усмехнулся:       — Или вечером. Сегодня. Ты приходишь вовремя, я бросаю всё, что могу бросить, и мы, наконец, едим как люди. Потом посмотрим, на что нас ещё хватит.       — Звучит как свидание.       — Звучит как минимальный стандарт, который мы не выполняем уже неделю.       Она поднялась на цыпочки, быстро поцеловала его.       — Вечером. Не опаздывай.       — Железно.

***

      День выдался из тех, что хочется вычеркнуть из памяти сразу после заката. Всё как обычно, только в два раза больше и в три раза тупее. Сенку так и не лёг спать, зато десять часов провёл в расчётах и схемах для города, до рези в глазах и тупой боли в висках. Рин же воевала с кабачками, которые в полном составе и единогласно решили сегодня созреть — прямо поверх ещё одной партии шести тысяч булочек. Потому что одного марафона мало, нужен второй. В его волосах была металлическая стружка, в её — сухой листик. Заметили оба, прокомментировал никто. Мозги у обоих отключились часа три назад, но тела на чистом упрямстве продолжали функционировать, чтобы дожить до позднего ужина. Ноги гудели, головы были ватные, а где-то внутри тихо ныло: только бы дойти, только бы не отменился ужин, только бы хватило сил. Хватило. Еле-еле, но хватило.       Сенку смотрел на красивый пар, поднимающийся от варёной картошки, запечённой с луком-пореем и грибами и увлечённо думал.       Кабель не отпускал, хотя других дел было по горло.       Можно, конечно, сделать полиэтилен. Всего-то нужно: найти много нефти, построить установку для крекинга, потом реактор, который не взорвётся от трёх тысяч атмосфер и раздобыть катализаторы Циглера — Натта, которые в прежнем мире стоили дороже золота. Зато современно, надёжно, и можно гордо сказать "я построил нефтехимический завод в каменном веке.       Второй вариант выглядел куда проще: оживить китайцев и попросить помочь. Просьбы у Сенку же славились своей скромностью: "Соберите, пожалуйста, три тысячи тонн гуттаперчи. Ну, с полумиллиона эвкоммий. Спасибо, вы лучшие". Обычная рабочая коммуникация, ничего особенного. Китайцы поймут.       Но в теории полиэтилен круче. Но в теории он вообще многое мог бы сделать, а кабель-то нужен сейчас, не через пятилетку... Сенку взял вилку. Пора оживлять китайцев.       Рин опёрлась подбородком на ладонь и смотрела, как Сенку механически давит вилкой картошку, превращая её в пюре.       — Что придумал? — спросила она, не отводя взгляда.       Сенку оглянулся по сторонам — никто не слушал. Наклонился через стол, понизил голос почти до шёпота:       — Ещё одно путешествие. В Китай.       Рин так же тихо, наклоняясь ближе, предложила:       — Корабль можно угнать. Хочешь?       — ...а это к чему?       — Рюсуй же сказал, что больше тебя с собой не возьмёт, — напомнила она, не поднимая голоса. — Значит, без него плывём.       — Ты сейчас шутишь или у тебя действительно есть план?       — Если тихо, — она пальцем провела по столу, чертя невидимую карту. — Мотор не трогаем, а паруса можно поднять руками. Сора отвлекает Рюсуя, я его подговорю. Мы за это время успеем отчалить.       Сенку смотрел на её на сосредоточенное лицо, на руку, рисующую путь к преступлению. На листик, запутавшийся в волосах...       — Идея простая, рабочая, наглая, — он довольно кивнул. — Мне нравится. Делаем его планом Б.       Всё, сил придумать продолжение разговора больше не было. Они так и смотрели пару минут друг на друга через стол. Сенку — как будто пытался вспомнить, о чём они вообще говорили секунду назад, но точно знал, что это было важно. Рин — с тем же терпеливым презрением к жизни, с каким днём выдирала сорняки, но теперь с теплом в глазах, которое было только для него.       Любовь ли это, усталость или просто общее безумие — кто разберёт.       — Ты панд не видела, — вдруг озарился Сенку.       — Нет, не видела.       — Надо тебе обязательно показать. Большие милые медведи, которые едят бамбук целыми днями и смешно падают с деревьев.       — И где панды?       — В Китае.       — Это где китайцы?       — Это где гуттаперча.       — Это которая для кабеля?       — Для изоляции.       — Из чего?       — Из деревьев.       — А панды там же падают?       — Панды просто там живут.       — Рядом с деревьями?       — Рядом с китайцами.       Оба понимали, что разговор куда-то съехал, но не могли понять, куда именно и как вернуться.       — План Б актуален? — подытожила Рин.       — Однозначно, — кивнул Сенку.       Столовая пустая, ночь глубокая, картошка остывшая, план безумный. Зато они сидели напротив друг друга и выглядели при этом подозрительно довольными собой.       — План Б — угон корабля. Вы обнаглели? — голос прилетел из темноты так неожиданно, что обоих передёрнуло.       Рюсуй стоял в дверном проёме неподвижно, как памятник здравому смыслу посреди идиотизма. По лицу было ясно, что он слышал всё.       — Это… не то, что ты подумал, — начала Рин, отвернувшись. — И мы бы аккуратно...       — То есть вы не собирались похищать моё судно, чтобы тайком уплыть в Китай посмотреть на смешных медведей?       — За гуттаперчей вообще-то, — уточнил Сенку. — Панды — бонус.       — У вас ничего не выйдет. Ни корабля, ни Китая, ни панд. Особенно с таким уровнем конспирации. — Рюсуй обвёл Сенку и Рин долгим суровым взглядом.       Те притихли как по команде и дружно сделали вид, что никакого разговора не было. Рин потянулась за стаканом, Сенку за солью. Идеальная картинка примерного поведения, которая рухнула через три секунды, потому что она снова склонилась к нему:       — И как от него отвязаться теперь?       — Короче, можем сейчас сказать ему, что мы якобы...       Рюсуй прикрыл глаза и медленно досчитал до пяти, призывая откуда-то из глубины души остатки терпения.       — Я. Вас. Слышу, — проговорил он по слогам. Открыл глаза — они не остановились. Больше того, наклонились друг к другу ещё ближе. — Всё, — Рюсуй подошёл и хлопнул ладонью по столу между ними. — Вы мне выбора не оставили.       Оба уставились на него виноватыми глазами.       — Поплывём. Легально. С условиями, — он наклонился между ними, перекрывая обзор, и повернул голову к Сенку. — Первое: ты не падаешь. Вообще. Ни с гор, ни с лестниц, ни с табуретки.       — Хорошо.       — Второе, — Рюсуй посмотрел на Рин. — Ты с нами. Он только с тобой прилично себя ведёт.       — Я и так собиралась.       — Третье. Нормальный режим. Сон, еда, отдых. Никакой работы до потери сознания. Я серьёзно. Посмотрите на себя. Вы помрёте раньше, чем ракета полетит.       — Ты прав. Добавим в план дня.       — Прекрасно, — Рюсуй выдохнул, развернулся и пошёл прочь. — А теперь — оба спать. Вы уже наполовину зомби.       Когда шаги стихли, Рин посмотрела в ту сторону, потом на Сенку.       — Жаль всё-таки, что план Б даже не успел начаться. Так интересно, получилось бы у нас угнать корабль или нет...       — Зато план А сработал без усилий, — Сенку поднялся и потянул её за руку. — Пойдём продолжать свидание.       — Куда мы? — спросила Рин, уже протягивая руку.       — Куда-нибудь, где есть хоть одна ровная поверхность, — Сенку зевнул. — Лично я готов уснуть стоя.       — Если Хром уже закончил работать, можно в мастерскую твою.       — У меня идея получше, — Сенку загадочно улыбнулся.

***

      — Вы угараете?       — Ген, ну один раз всего.       Рин смущённо прижимала к груди две подушки. Сенку стоял рядом с ворохом одеял, абсолютно невозмутимый.       — А мне где, простите, спать?       — В моей мастерской, — сказал Сенку с убийственной уверенностью. — Там диван.       — Я на нём вчера спала, — поспешно добавила Рин. — Диван невероятно удобный.       Ген перевёл взгляд с неё на Сенку. Потом обратно. Потом снова на Сенку.       — Ты, — он ткнул пальцем, — наглость в человеческой форме. Я только ради неё соглашаюсь быть спонсором ваших отношений.       — Мы ничего такого, — спохватилась Рин. — Уснём уже через пять минут. Просто рядышком хотим.       — Пять минут... — Ген посмотрел на неё с откровенным недоверием. — Главное не думать о том, что будет с первой по четвёртую.       Он вернулся в свою комнатушку, сгрёб жалкие пожитки: недоеденный ночной перекус, какие-то бумаги, постельное бельё и последние остатки достоинства.       — Спасибо, Ген! — крикнула Рин ему вслед. — Ты правда луч...       Сенку закрыл дверь комнаты.