Рациональные люди

      Холода уже приходили. На прошлой неделе ударил первый заморозок, и все решили, что лето кончилось. Но привычное, почти банальное осознание осени внезапно рассеялось вернувшимся теплом. Солнце снова грело, воздух пах сухой травой и нагретым деревом, и люди выдохнули с облегчением: ещё немного, ещё чуть-чуть до настоящих холодов. Последние тёплые деньки хотелось растянуть, впитать и запомнить.       Ген любил солнце. Любил тепло, любил эти ленивые золотые дни, когда можно просто сидеть и щуриться на свет. Раньше он бы первым развалился где-нибудь на траве и впитывал каждый луч.       Но не сейчас.       Холодное, странное чувство цеплялось к нему уже несколько дней, преследуя взглядом и мыслью, не давая покоя. Будто что-то случилось, а он не заметил. Или случится — и он уже знает, но не хочет признаваться.       Он стоял перед дверью, которая раньше вела в сушильню, а теперь над ней висела табличка: "Администрация".       Он сам её повесил. Сам выбрал название, сам нашёл место, и теперь смотрел и не мог понять, почему от этой таблички так неуютно. Почему она выглядит здесь чужой, зачем эта бюрократическая вежливость в их деревне, где всё всегда всё было иначе.       — Ген, — Рури стояла рядом, а он даже не заметил, когда она подошла. — Всё готово? Или что-то ещё нужно?       — А? — Ген моргнул, возвращаясь. — Нет. Да. Всё готово.       Рури кивнула, уже собираясь уйти, но он вдруг спросил:       — Тебя ничего тут не смущает?       — Например?       — Ну вот это, — Ген указал на здание. — Вы так спокойно приняли. А ведь это такая штука, которая вроде бы ничего не решает, но на самом деле решает всё.       — И что в этом плохого?       — Раньше у вас было по-своему. Старейшины, слово, доверие. У нас — система, записи, структура. И когда всё смешается, как думаешь, чей подход останется?       — Ваш, это же очевидно. Проблемы я не вижу.       — Ты понимаешь, что вы — единственные? Во всём мире. Вы четыре тысячи лет смотрели на звёзды и сами решали, что они значат. Сами называли цветы. Сами выбирали, какие дни важные. Этого больше нигде нет. Только здесь. Только вы.       Ген сделал передышку и заговорил медленнее. Сам удивлялся, что говорит это вслух.       — А мы проснулись и притащили свой старый мир, как будто вашего не существует. Через два поколения никто не вспомнит, какой эта деревня была, как выжила, что значила. Станет просто местом. Одним из многих.       Пока Ген говорил, Рури несколько раз хотела его перебить — это было видно по тому, как она приоткрывала рот, но каждый раз останавливалась. Во всём сказанном им она не собиралась ничего менять, только принять.       — Я же сказала — да, хорошо.       — А не надо было, — Ген резко повернулся, и они на секунду столкнулись взглядами, но никто не рискнул развивать тему дальше.       Всё, что могло быть сказано, уже прозвучало. Всё, что можно было изменить, — нет. Рури первой нарушила тишину:       — Я за анкетами пришла. Раздам всем сейчас, чтобы уже начали заполнять.       — Да, конечно, — Ген отвернулся.

***

      С каждым днём настроение Гена продолжало ползти вниз, но работа не ждала.       Сенку тем временем развернулся на полную и с неизменным воодушевлением раздавал звание инженера направо и налево. Не по доброте душевной, конечно, а а по жёсткой производственной необходимости — рук не хватало катастрофически. Человек собрал табуретку? Инженер. Не боится электролобзика? Инженер широкого профиля. Однажды починил розетку у себя дома? Электрик, добро пожаловать в команду.       Ген же сквозь зубы придумывал для себя заклинание "умиротворение и уверенность", пока объяснял выбранным людям, что именно от них требуется. Внутри всё скрипело, но снаружи — безупречный фасад.       Юки оказалась одной из первых его удач. После стандартных слёз и вопросов "где я, что происходит" её провели мимо стройки, кузницы, полей, и истерика сменилась холодным расчётом. Девочка посмотрела на кипу бумаг и список задач уже по-деловому цепко и тут же вызвалась взять на себя администивную работу, потому что адовый физический труд пугал её до чёртиков.       — Я работала администратором, — предупредила она. — В салоне красоты. Это не совсем то...       — Это именно то, — убедил Ген.       Золотых гор и спокойной жизни он, может, и не обещал, но пригретое бюджетное место точно было обеспечено — если, конечно, справится. Юки сдержанно улыбнулась и пообещала сделать всё возможное.

***

      Юки старалась, честно и искренне старалась. Первая половина анкет прошла гладко — современники заполняли всё как положено, привычными буквами в привычных графах, и Юки даже начала думать, что закончит быстро. Но дальше анкеты всё больше напоминали сборник загадок без ответов.       Графа "Возраст" пустовала почти везде. В "Дате рождения" кто-то вывел "когда молния ударила в большой дуб у реки", в других значилось просто "давно", "после большого урожая" и дальше в духе "не знаю, мама не говорила". "Фамилия" либо отсутствовала, либо дублировала имя, либо содержала что-то настолько неразборчивое, что Юки даже не бралась расшифровать.       С местом рождения вышло совсем плохо. Все как один написали "деревня Ишигами", но такого населённого пункта не существовало. Юки решила не поднимать лишнего шума исправила всем на "город Токио", рассудив, что так будет проще для отчётности.       С супругами и детьми тоже творился отдельный хаос. Один человек перечислил пятерых детей без единого возраста, зато с подробным описанием характера каждого. Кто-то написал имя жены и статус "живём". Другой в графе "Супруг(а)" подробно расписал "с Рубин частенько [цензура], но её отец не разрешает жениться".       Но настоящий кошмар начинался в разделе навыков. Две скромные строчки, отведённые под "Текущее занятие" и "Дополнительные умения", оказались безнадёжно малы. Люди писали вдоль полей, поперёк страницы, на обороте, мелким почерком втискивая бесконечные списки. Рубка деревьев, обтёсывание брёвен, укладка крыш, замес глины для печей, ковка/плавка металла, пошив одежды, вяление мяса, засолка рыбы, изготовление муки, выпечка хлеба, плетение корзин, изготовление верёвок, копка колодцев, ремонт стен, постройка лодок...       Один человек описал, как правильно снимать шкуру с медведя одним куском, и приложил схему. Другой меж делом упомянул, что может нести сто килограмм три часа без остановки и подчеркнул это дважды, видимо, гордился особенно.       Юки поняла, что так продолжаться не может. Она закрыла папку, отодвинула стопку бумаг и приняла решение поговорить с каждым лично и скорректировать анкеты.

***

      — Касеки-сан, тут… — Юки быстро пролистала листы. — Тут нужно немного сократить. Или убрать лишнее.       Касеки поднял взгляд на девчушку не сразу. Сидел неподвижно, широко и основательно, скрестив руки. Кустистые брови съехались к переносице, закрывая глаза, но где-то в глубине морщин пряталось что-то детское, задетое. Он молчал, и от этого молчания Юки хотелось провалиться под землю.       — Понимаете, — она торопливо продолжила, заметив паузу, — тут же не про всё сразу. Вот, например… бухгалтер — он считает. Парикмахер — стрижёт. Плиточник — кладёт плитку. Просто чтобы было понятно, чем человек полезен прямо сейчас.       Она протянула ему бумаги.       — А у вас… у вас самый длинный список. Три листа.       Касеки бросил взгляд на свои же строчки, что шли одна за другой без жалости к полям.       — И вот здесь, — Юки ткнула пальчиком, — "умею собрать и разобрать космическую ересь за минуту". Я… не совсем понимаю, что это значит.       — Ну… — Касеки нахмурился. — Раз не надо, значит, не буду всё это уметь.       Он взял карандаш и с явным упрямством провёл первую линию.       — Вот это, ковка мечей, не нужно. Зачем, правда, кому теперь мечи...       Юки дёрнулась.       — Нет-нет, я не это имела в виду! Я ни в коем случае...       — И это тоже, — продолжал Касеки, — Гончарное дело молодёжи не интересно. Раньше ценилось, а теперь все из бездушного пластика...       — Касеки-сан, пожалуйста, вы неправильно поняли, — она почти всплеснула руками. — Я не говорю, что это бесполезно!       — А я говорю, — громко проворчал он, вычёркивая ещё строку. — Семьдесят лет жизни коту под хвост...       Карандаш заскрипел быстрее.       — Это старьё… Резьба по камню вообще баловство для красоты… Деревянные игрушки — этим я лет двадцать не занимался…       Юки несколько секунд смотрела на изуродованный лист, где жирные линии карандаша перечёркивали строчку за строчкой. Потом её как подбросило — она вскочила настолько резко, что табуретка скрипнула по полу, и она тут же согнулась в поклоне, прижав руки к бёдрам. Замерла так, не разгибаясь, и заговорила куда-то в пол.       — Простите меня, пожалуйста. Я не хотела вас обидеть. Я ни в коем случае не обесцениваю ваши навыки, они невероятные, правда, я таких даже не видела никогда! Просто у нас есть формат, понимаете, бумажный формат, графы определённого размера, и мне нужно всё это как-то систематизировать для отчётности, но это не значит, что ваши умения не важны, они важны, очень важны. Просто… формат такой. Он всех режет, не только вас. Нужно уложить огромного человека в две строки, и это всегда несправедливо.       Голос её под конец дрогнул. Юки выпрямилась, отвела взгляд куда-то в сторону, и вдруг её плечи опустились. Вся напускная официальность куда-то делась.       — Вы мне моего дедушку напомнили, — сказала она тихо, почти себе. — Он продавал веера. Ручная работа, бамбук, рисовая бумага, всё сам. Я когда маленькая была всегда помогала ему за прилавком, денежки считала, упаковочки делала. Клиентов почти не было. А дедушка сидел, расписывал каждый веерок, и я видела, как он расстраивался, когда приходилось продавать за бесценок то, на что он неделю потратил.       Она замолчала. Касеки смотрел на неё и не двигался.       — Он умер два года назад, — Юки шмыгнула носом, быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони. — То есть за два года до всего этого кошмара... То есть не кошмара, извините, вы ведь тут жили как-то всё это время...       Она вдруг спохватилась, снова торопливо поклонилась.       — Простите. Простите, пожалуйста. Я не знаю, зачем я вам это рассказала. Это совершенно неуместно. Просто... теперь я даже... я больше никогда не увижу его веера. Нигде. Ничего не осталось.       Она села на пол и заревела. Касеки сидел озадаченный. Сначала эти поклоны — что за странные обычаи? Теперь слёзы и мёртвый дедушка с веерами. Он вообще ничего не понял, но девочка так плакала, и внутри у него заныло, как от старой раны. Надо будет узнать, что за веера такие, и сделать ей один что ли.       — Это… ты чего, — он кряхтя сполз с табуретки и опустился рядом с ней на пол.. — Ну всё, всё. Хватит кланяться. Я напишу как надо. Не расстраивайся.       Юки подняла голову.       — Правда?       Касеки протянул ей руку. Юки ухватилась, и он легко поднял её на ноги, будто та ничего не весила. Одёрнул ей рукав, который задрался, хлопнул по плечу — сам не понял зачем — и вернулся к столу. Взял листы, почесал затылок.       — Так… мастер-ремесленник. Работа с металлом и деревом. Проектирование и сборка сложных механизмов. Так нормально?       Юки кивнула, всхлипнув.       — Да, спасибо.

***

      После этого Юки дала себе несколько минут. Посидела за чашкой чая, вышла на улицу, постояла, вдыхая прохладный воздух, и только после этого вернулась к работе.       — Учёный и просто хороший парень, — зачитала Юки, аккуратно отложила лист в сторону и посмотрела на Хрома.       Он сидел напротив, раскачиваясь на стуле, и улыбался так широко и открыто, что Юки невольно улыбнулась в ответ. Он явно не понимал, что написал что-то не то. Он вообще выглядел как человек, который за всю жизнь ни разу не усомнился в правильности своих решений.       — Можно уточнить? — сказала Юки мягко. — Вы учёный какого профиля?       — А? — Хром остановился. — Они что, бывают разными?       — Если честно… я тоже не разбираюсь в этом. Но они точно как-то классифицируются.       — Ну, — Хром оживился, — я вроде как по космосу. Типа… космо… — он сморщил лоб. — Космоизучатель? Космоглядец?       — Звучит внушительно, но это астроном, — подсказала Юки, еле сдерживая смех. — Или астрофизик. Или это одно и то же? — она нахмурилась. — Подождите, я сама запуталась. Есть ещё точные науки, прикладные, естественные...       — А у Сенку что написано? — тут же спросил Хром.       Юки снова взяла стопку, пролистала одну анкету, вторую, третью, потом ещё раз уже внимательнее.       — У меня есть все, кроме него. Он что, не сдавал?       — Неудивительно, — Хром улыбнулся ещё шире. — Тогда напиши: "учёный, подвид — любопытный".       Юки не удержалась и рассмеялась, прикрыв рот краешком анкет.       — Это очень мило, но не подходит, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Тогда передайте Сенку, что ему нужно сдать анкету. А вы пока подумайте, какой вы учёный. Можете посоветоваться с ним.       — Сделаем! — Хром легко вскочил со стула.       Он уже дошёл до двери, когда Юки вдруг окликнула его:       — Хром… спасибо. Извините, что отвлекла любопытного учёного по такой ерунде, — она тут же покраснела и уткнулась взглядом в стол. — А парень вы и правда хороший.       — Спасибо! — радостно отозвался он. — Ты тоже!       И вылетел за дверь, прежде чем успел сообразить, что за бред только что сморозил.       Анкету от Сенку Юки, конечно, не дождалась ни в тот день, ни на следующий.

***

      — Так, — Юки почти закончила с анкетой Камуи и дошла до последнего пункта. — Ах да. Вы не против, что я исправила место рождения? Деревня Ишигами официально не существует, я всем написала Токио.       Камуи сидел напротив, скрестив руки, выглядел собранным, и вся масса тела будто стекала вниз, в землю. Юки казалось, что в нём было что-то несдвигаемое, древнее, хтоническое. Что-то, что существовало задолго до бумажек, анкет и девочек с аккуратным почерком. Он смотрел на неё в упор, и она видела, как за этими неподвижными глазами что-то медленно ворочается, перемалывает её слова, взвешивает. Хотелось отодвинуться хотя бы на метр, хотя между ними и так был стол.       — Что такое Токио?       Это было самое странное за весь день. Камуи жил рядом с современниками несколько лет. Слушал Сенку, Гена, Рюсуя — кого угодно, — каждый день, за едой, за работой, просто мимоходом. Слово "Токио" звучало тысячу раз. Может, он думал, что это шутка. Может, пропускал мимо ушей всё, что его не касалось, или сидел рядом, смотрел сквозь, думал о своём. Может, упрямо не верил каким-то выдуманным названиям. Неважно — факт оставался фактом: человек сидел посреди бывшего Токио и понятия не имел, где находится.       — Простите? — пискнула Юки.       — Что за Токио, спрашиваю. Впервые слышу.       — Это... — она сглотнула, собралась. — Столица Японии. Крупнейший город. Япония делится на регионы, в каждом регионе есть префектуры, Токио — это отдельная столичная префектура, самая большая по населению. Мы сейчас находимся на её территории. Вернее, на том, что было её территорией.       — Так это там, — Камуи чуть вильнул плечом, указывая куда-то за окно. — А я-то тут. В деревне родился и вырос.       Юки чувствовала, как две логики — её и его — бьются друг о друга и никак не могут соединиться. Она попробовала зайти с другой стороны.       — Когда я окаменела, я была в Токио. Значит, сейчас тоже в Токио, правильно?       — Может, тебя дождём смыло сюда. Или ты забыла, где была.       — Я не забыла.       — Значит, перепутала, — непреклонно ответил Камуи. — Оставляй как было.       Юки растерялась. Всё было слишком в этот день. Она устала от всего сразу — от анкет, от работы, от себя, от своих слёз, от людей, которые смотрят на неё и не понимают ничего. Теперь этот — сидит, давит взглядом, и спорить с ним всё равно что спорить со скалой. Бесполезно. Бессмысленно. Юки вдруг почувствовала себя маленькой, лет на десять назад, когда дедушка гладил её по голове и говорил, что всё будет хорошо. Его лицо всплыло перед глазами, и она поняла, что сейчас снова расплачется, прямо здесь, перед этим чужим человеком. Только не сейчас, подумала она. Только не здесь.       — Хорошо... — Юки опустила голову, спрятав лицо за волосами. — Деревня Ишигами. Написала. Извините.

***

      Юки опять дала себе минуту. Вышла в коридор, поплакала тихо, потом умыла лицо, выпила воды и глубоко вдохнула. За дверью ждал последний человек. Она вернулась за стол, посмотрела на анкету и неожиданно порадовалась: молодая девушка. С девушками как-то было привычнее и проще. Или, по крайней мере, казалось, что проще.       — Так… — Юки пробежалась взглядом по строчкам и нахмурилась. — Род деятельности у вас какой-то… объёмный. Тут десять пунктов, и они не очень между собой связаны. Вы чем в основном занимаетесь? Или чем хотели бы?       — А что там? Я уже забыла.       — Учёт провизии, сельскохозяйственные работы, возня со скотиной. Медицину вы написали, а потом вычеркнули… помощь при родах… печи, булки, хлопок… и ещё вот это… — она показала строчку, — проверка состояния мостков. Каких мостков?       Рин долго смотрела на свой текст, пытаясь понять, что и зачем она написала.       — Это можно убрать. И это. И это тоже мы уже доделали.       — Причём тут доделали? — переспросила Юки, но тут же спохватилась. Спорить не было ни сил, ни желания. Она вычеркнула пару строк, прошлась глазами дальше и вопросительно посмотрела на Рин. — Так что мне писать?       — Я не знаю, чем я занимаюсь, — Рин посмотрела в ответ так же вопросительно.       — Как это так?       — Ну напиши что-нибудь. Что угодно. Всё равно завтра поменяется...       Фраза повисла тяжеловато. Юки молча написала "разнопрофильная деятельность" и перешла дальше.       — А, вы дату рождения не указали… Хотя подождите, — она полезла в стопку. — Вы ведь близняшки. Мы с вашим братом уже определили дату. Двадцать пятое июня.       — Июнь? — Рин закатила глаза. — Ну конечно Камуи всё перепутал. Зачем ты вообще этого дурака слушала?       Юки замерла с ручкой в руке. Меж двух огней ей быть совсем не хотелось, а перспектива снова что-то исправлять у Камуи выглядела пугающе. Она вообще ничего делать не хотела, ни с кем не говорить, ничего не решать — только домой, в кровать, под одеяло. Дома-то тоже теперь нет...       — Давайте лучше сначала вы с ним… — Юки осторожно начала, но Рин её уже не слышала.       — Так, сейчас вспомню… — она задумалась, уставилась в потолок и начала считать на пальцах. — Мне было десять, когда Сора родился… Соре сейчас сколько? Двенадцать? Значит… — пальцы сбились. — Нет, подожди. Я не в ту сторону считаю. Тогда была зима. Нет, зима была, когда крышу чинили. А крышу чинили после того, как... или до? А, точно, в два года летом был пожар… значит, раньше.       Она резко опустила голову:       — Точно. Начало весны.       — А дата?       — Март там, апрель, без разницы. Всё равно никто не знает наверняка.       Юки кивнула и уже занесла ручку, но что-то её остановило. Не могла она "любую". Не умела. Даже в конце дня, даже уставшая всё равно хотела сделать правильно. Она вдруг встрепенулась, подалась вперёд, начала крутить ручку между пальцами и всмотрелась в Рин внимательнее, чем раньше.       — Я думаю, вы рыба, — сказала она задумчиво спустя минуту.       — Что? — лоб у Рин чуть сморщился, брови съехались к переносице.       — Конец февраля... начало марта, — продолжила Юки. — Где-то там.       — Давай конец февраля, — сдалась Рин. — Последний день. Там же какой?       Юки опустила ручку и начала считать на руках, шевеля губами.       — Так… январь — тридцать один… значит, февраль… — она уверенно кивнула сама себе. — Тридцать.       Ручка заскрипела по бумаге.       — Ваш брат ещё фамилию написал, а вы нет. Дополнить?       — Камуи фамилию написал?       — Ну да, — Юки пробежалась взглядом по листу. — Моригав...       — Ну пусть ходит с фамилией, — перебила Рин. — Мне не надо.       Юки заметила, как настроение у той окончательно испортилось. Рин откинулась на спинку стула и замолчала. Взгляд ушёл в сторону, ниже стола. Юки поймала себя на том, что ждёт пояснений дольше, чем нужно. Она ещё раз посмотрела на Рин — та не смотрела в ответ. Вопросы больше лучше не задавать, это было понятно. Она перелистнула анкету, хотя листов больше не было, поправила стопку, выровняла край.       — Ладно, мы закончили.       Какой тяжёлый день.

***

      Ген вытащил Юки обманом. Она больше всего мечтала просто лечь лицом в любую горизонтальную поверхность и больше не вставать, но Ген весь вечер кружил вокруг неё, как вежливая, но настойчивая змея: подлизывался, шутил, жаловался на холод, на еду, на жизнь, на то, что одному скучно, на то, что там все собрались и её ждут, на то, что чай стынет, на то, что он лично обидится, если она не придёт, и вздыхал так выразительно, будто без её присутствия мир сейчас перекосится и упадёт — и всё это таким медовым голосом, что в итоге она даже не заметила, как оказалась в компании.       Под новым уличным навесом уже было много людей. Ген усадил Юки, накинул ей на плечи плед, сунул в руки кружку и что-то сладкое. Чай был горячий, плед тёплый, а огонь трещал так уютно, что Юки просто сидела и грелась, и впервые за весь день ни о чём не думала, а Ген, убедившись, что она не собирается немедленно развалиться на части, наконец отступил на шаг, присел рядом и удовлетворённо вздохнул.       Юки быстро втянули в местное развлечение. Показали в сторону от костра — вон тот, это Сенку. Первый пробудившийся. Ходячая энциклопедия, калькулятор, лаборатория и катастрофа в одном лице. Тот самый, кто знал, как добыть электричество из грязи, лекарство из плесени. Построил корабль, телефон, автомобиль, радио. Гений, который в одиночку перезапустил цивилизацию.       Сейчас этот гений сидел напротив Рин и безбожно тупил.       — Мы сейчас были максимально близко к кульминации. Как только зашла речь об удостоверениях личности, вероятность того, что эти двое пойдут дальше, резко выросла, — объяснил Ген. — Анкеты. Фамилия. У Рин её нет. У Сенку есть. Красивая, историческая фамилия, между прочим. И что ему стоило сказать? "Бери мою". Два слова. Одна пустая графа, один очевидный ответ. Самый удобный момент в истории человечества, чтобы сделать предложение, не вставая с места и не отрываясь от работы. Никаких цветов, колец, речей — логично, практично, неромантично. Идеально для них. И что он делает?       Ген развёл руками.       — Ничего. Вообще ничего. Сидит и тупые шутки шутит.       — Какие шутки? — спросила Юки. Она уже улыбалась, подхватив общее настроение.       Ген закрыл глаза и медленно втянул воздух, будто ему предстояло нырнуть в ледяную воду.       — Он наш друг, — сказал он с расстановкой. — Близкий. Дорогой. Мы его любим. Но иногда любовь — это молчаливо отвернуться и сделать вид, что ты его не знаешь...       — Ну расскажи же!       — Из того, что я не вытеснил из памяти... Он начал придумывать ей фамилии сам, — Ген сполз по лавке чуть ниже. — Рин Айдахо. В честь — цитирую — " твоего картофельного подвига".       Он закрыл лицо руками и какое-то время просто сидел так, не двигаясь.       — Это ещё не всё, — глухо донеслось из-под ладоней. — Потом он сказал "Микрософт". Как компания Майкрософт, только микро. Потому что она маленькая и мягкая. Микромягкая.       Он опустил руки и очень спокойно признался:       — Я хотел умереть, когда это услышал. Я до сих пор не понимаю, что у него в голове происходило, когда он это произносил.       Юки прыснула в кружку, расплескав чай.       — Ну он-то ладно, — раздался голос сбоку. — С него спрос маленький.       Рюсуй упал на лавку рядом, плащом махнул как крылом и сразу занял в половину пространства.       — Но она-то куда? Ты бы видела, — он ткнул пальцем в Рин. — Хохотала так, что чуть со скамейки не свалилась. Айдахо, Микрософт — всё ей смешно. Я сначала думал, из вежливости. А потом понял, что нет.       — Потому что любит! — радостно объяснила Юки.       — Два сапога пара, — Рюсуй усмехнулся, явно смакуя воспоминание. — А потом он ещё выдал "Пикалица", почти как птичку. Потому что этот дурак начал её щекотать, а она пикала. Гениально, да? Нет. А она с этого вообще умирала. Оба сидели, ржали как дети, потом отвлеклись на что-то и забыли. Конечно им нормально. Это нам теперь с этим жить.       — Бьякуя, светлая ему память, оставил после себя столько всего хорошего, — Ген сложил руки и посмотрел на небо. — Знания, которые спасли человечество. Надежду, которая не угасла спустя тысячи лет. Сына, который мир перевернул. Но вот одну вещь не успел ему объяснить до своей кончины, а мы теперь расхлёбываем.       Юки уже не пыталась держать лицо. Она хохотала, уткнувшись в кружку, так что чай плескался на край. Ей нравилось, как они обсуждали тех двоих. Вроде бы серьёзно, вроде бы с заботой, но с таким удовольствием, что было ясно: любят их и переживают по-настоящему; всерьёз не судят, просто… хотят как лучше. Ей самой вдруг захотелось, чтобы эти двое поженились. Два мира столкнулись, перемешались, и вот — двое нашли друг друга. Если это не знак, что будущее возможно, тогда что вообще знак?       — Кстати, — Ген повернулся к Юки. — Какой для девушек общепринятый срок до предложения?       — Год, наверное? Полтора?       — Слышал? — Ген посмотрел в сторону Сенку. — Год повстречались — задумался. Полтора — присмотрел кольцо. Два — сделал предложение. А три года — это что? Это Сенку позорит свой род. Это в любую эпоху дурной тон, даже в каменном веке.       Камуи всё это время сидел рядом молча. Не поддакивал, не усмехался. Просто слушал разговор, который вроде бы не про тебя, но почему-то задевает краем. Все уже забыли, что он тут. И зря, ведь человек решил в очередной раз вынести свою эрудицию на люди.       — А при чём тут кольца? — вдруг спросил он.       Все обернулись.       — В смысле?       — Ты сказал — присмотрел кольцо. Это зачем?       — Я тоже не поняла, — тут же подала голос Кохаку. — Что вообще с этими кольцами?       Ген удивлённо посмотрел на одного, на другого. Потом на Рюсуя — тот только развёл руками.       — Понятно, очередной пробел, — он откашлялся. — Жених дарит кольцо, когда делает предложение. Встаёт на одно колено и говорит что-то красивое. Девушка плачет, отвечает "да", все вокруг хлопают. Потом на свадьбе обмениваются ещё двумя.       — Нафига столько колец? — Хром задумался. — Ладно, а сама свадьба?       — Итак, сама свадьба. Можно в храме — невеста в белом кимоно, жених в чёрном хакама. Пьют саке из трёх чашек, по три глотка. Священник читает молитвы, все кланяются. А можно по-западному — платье, фата, клятвы. Торт режут вместе. Первый танец жениха и невесты. Гости подарки дарят...       Ребята слушали внимательно, пока Хром вдруг громко не зевнул.       — Скучно, короче, — он махнул рукой.       — Простите… — Ген фыркнул. — А как тогда правильно?       — Сначала козу, — сказал Хром уверенно. — Перед помолвкой.       — Козочку? — переспросила Юки.       — Ну да. Или кабана. Или что поймаешь, — Кохаку кивнула, как будто это было совершенно очевидно. — Это чтобы показать, что прокормить сможешь. Но коза самое почётное.       — А потом гуляют, — продолжил Хром, — минимум три дня. Чем дольше гуляют, тем дольше потом вместе живут.       — Три дня? — Юки округлила глаза. — И что, прям три дня... чем заниматься? — она тут же замахала руками. — Я не в плохом смысле! Просто я вообще не представляю, как это — три дня веселиться в лесу. Мне даже интересно, очень интересно.       — А мне всё равно где гулять три дня, — лениво бросил Рюсуй. — Главное, чтобы было что пить, кого дразнить и чтобы кто-нибудь в итоге упал в реку.       — ВОООО! — Хром аж подпрыгнул. — Вот это по-нашему! Там столько игрищ делают, что за три дня и половины не успеешь! Каждый что-нибудь придумывает!       — Сначала главное! — Кохаку перебила его, подаваясь вперёд. — Курица и петух!       — Точно! — Хром затряс пальцем. — Берёшь курицу, берёшь петуха. Шьёшь им одежду крошечную, как у жениха и невесты. Ткань, нитки, пуговицы — всё как по-настоящему.       — А потом? — Юки улыбалась, заражаясь их энергией.       — А потом выпускаешь их во двор — И ВСЕ ЗА НИМИ! — Хром вскочил на ноги, изображая погоню. — Вся деревня! Весь вечер! Кто поймает — тому удача! А в конце, — Хром резко остановился и провёл ребром ладони по горлу, — Чик. Головы долой.       Юки застыла с открытым ртом.       — Это... зачем?       — Злые духи, — объяснила Кохаку как само собой разумеющееся. — Они же на свадьбу слетаются. Видят курицу и петуха в одежде жениха и невесты — думают, это они и есть. Проклинают их, а настоящие молодожёны целые.       — Ну… — добавил Хром уже менее уверенно, — или просто потому что весело. Я вообще-то учёный, — вспомнил он.       Юки побледнела. Она сжалась, будто стала меньше, плечи поднялись, взгляд упёрся в кружку. Пока вокруг продолжали галдеть, она уже почти не слышала слов.       — Так чем три дня-то заниматься?       — Да чем хочешь! — Хром вскрикнул так, будто ждал этого вопроса весь вечер. — Моё любимое — танцы на плавучем бревне. Выкатывают здоровенное бревно на воду, залезаешь и танцуешь. Кто дольше не свалится...       Юки сидела неподвижно. Плечи уже мелко вздрагивали. Она всё ещё видела перед собой напуганную курочку в крошечном платье, блеск занесённого топора и жуткие улыбки вокруг. Глаза защипало, и она быстро отвернулась, но было поздно — слёзы всё равно выступили.       Кохаку первой заметила. Она толкнула Хрома под рёбра, чтобы тот заткнулся, и несколько секунд все просто смотрели, не зная, что делать.       — Эм... — Кохаку растерянно посмотрела на остальных.       Юки шмыгнула носом и подняла голову, заметив на себе взгляды. Глаза красные, мокрые.       — Простите, — она торопливо вытерла лицо рукавом. — Я просто... я вегетарианка. Бедные курочки... Нет, вы вправе, это ваши традиции, я понимаю, просто... — она вскочила. — Извините. Я пойду спать.       Сделала шаг, остановилась, вернулась, аккуратно сняла плед с плеч, протянула Гену.       — Спасибо, — сказала тихо. — За всё. Правда.       И убежала, прежде чем кто-то успел ответить.       Некоторое время под навесом было так тихо, что уже и костёр трещал слишком громко, и кружки в руках вдруг казались лишними. Ген смотрел туда, куда она убежала, дольше остальных. Так жалко стало этот одуванчик, которому ещё только предстояло похоронить всё, чем она жила, и собирать себя по кусочкам в мире, который ничего ей не должен.       — У неё есть кто-то? — тихо спросила Кохаку. — Ну, из родственников. Тут.       — Сказала, что нет, — ответил Ген так же тихо. — Ладно уж… справится.       Рюсуй вдруг вскинулся, разгоняя тишину.       — А вообще, — бодро заявил он, хлопнув Хрома по плечу, — классная у вас свадьба. Я бы погулял на такой, вон как раз...       Он повернулся к тому месту, где сидели Сенку и Рин. Там было пусто.       — А где...       Все дружно посмотрели туда же. Ни одного, ни второй. Когда успели уйти — никто не заметил.       — Ну и ладно, — Рюсуй пожал плечами. — Правильно я понимаю, что если он ей кольцо подарит, она вообще не поймёт, о чём речь?       — Выходит, что так, — Ген устало кивнул. — Скажет: "Вау, красиво, спасибо" — и на палец не тот наденет. Будет думать, что у неё новое украшение, а Сенку и не поймёт.       — Тогда всё просто, — оживился Хром. — Можно кольца к козе привязать и на порог к ним пригнать. Чтобы обе традиции сразу.       — Да, и козу выдрессировать, чтобы сама к алтарю шла, а они за ней. Тогда наверняка оба поймут, что происходит.       — Коза-зазывала.       — Не, — вдруг резко сказал Камуи. — Отбой по козе. У Рин психологическая травма на этот счёт.       — Ну пусть тогда сами разбираются, — Рюсуй махнул рукой, закрывая тему, и разговор потихоньку начал расползаться на что-то другое.       А Ген всё ещё какое-то время сидел молча. Опять стало паршиво. То холодное, тянущее чувство под рёбрами никуда не делось. Юки убежала в слезах. Сенку и Рин исчезли незаметно. И все делают вид, что всё нормально, только одному ему кажется, что что-то не так. Плед всё ещё лежал у него на коленях. Он медленно взял его и накинул себе на плечи и поднялся.       — Ну что, — сказал он нарочито легко, — официально объявляю вас скучными. Пойду лучше разомнусь, — он потянулся. — Засиделся с вами, ноги затекли. Старею.       — Ты и был старый, — бросила Кохаку.       — Никакого уважения к пожилым, — Ген приложил руку к сердцу.       Он отошёл от навеса, шагнул в темноту и только тогда позволил себе опустить плечи. Шутка уже не держала спину, плед вдруг стал слишком тяжёлым, а холод под рёбрами, наоборот, ясным и отчётливым. Он шёл медленно, без цели, и дошёл до берега.       Луна висела низко, жёлтая и круглая, и от неё по воде тянулась рваная дорожка. Где-то в камышах что-то шуршало, возилось, потом затихло. Ген стоял и смотрел, как вода мерно лижет берег, будто ей нет дела ни до чего. Шаги он услышал не сразу.       — Далеко собрался?       — Никуда, — сказал Ген. — Просто стою.       — Я тоже просто постою, — мягкие, лёгкие шаги остановились. Рури встала рядом. — Мне кажется, я понимаю, что с тобой.       — Просвети.       — Тебе грустно расставаться с тем, как всё было. За последние месяцы столько всего изменилось, а остановить не можешь.       — Обычная ностальгия, получается? — Ген повернулся к ней. — Тогда почему вы такие спокойные? Это же ваша деревня меняется.       Рури задумалась. Долго смотрела на воду, будто искала там ответ.       — Раньше тоже так было, — сказала она наконец. — Когда вы только появились. Грустили по своему старому миру. Не понимали, как тут жить. А я смотрела на вас и больше всего хотела, чтобы вам тут стало хорошо. Чтобы это место стало вам домом взамен вашему.       — Здесь правда было очень уютно и мило, — Ген едва заметно улыбнулся. — Такое место, куда хочется переехать, когда на пенсию выходишь. Я бы так и сделал.       Рури тихо рассмеялась.       — Мне приятно, что моя деревня произвела такое впечатление. Но ты же понимаешь, тут тоже хватает проблем. Такие гулянки устраивали не от хорошей жизни. Просто людям иногда нужно хоть как-то веселиться. Куриц жалко, да, но людей тоже. Тем более мясо потом ели, не выбрасывать же.       — Что-о-о, — Ген в ужасе отшатнулся. — Её же духи прокляли. Это что, вы проклятое мясо ели? Всей деревней?       Рури с улыбкой толкнула его плечом.       — Перестань.       Ветер прошёл над водой, и лунная дорожка рассыпалась на куски, потом медленно собралась обратно. Некоторое время они слушали только воду.       — В вашем мире тоже ведь было всякое, — сказала Рури тише. — И хорошее, и плохое.       — Вот именно, что всякое было, — Ген вздохнул. — И теперь я всё думаю, как оно дальше пойдёт. Не хочу, чтобы вышло так же безобразно.       — Тоже хочу как раньше, — Рури чуть качнула головой. — Поэтому с нетерпением жду момента, когда можно будет наконец оставить это позади и идти дальше, не оглядываясь.       Облако наползло на луну, дорожка на воде погасла, и стало совсем темно.       — Тогда ты приняла нас, — сказал Ген после паузы, — а теперь мы вместе должны принять целый мир.       — Может, он окажется не таким уж плохим. Даже… лучше.       — Да. Хорошо бы.