Рациональные люди

      Китайцы оказались на удивление спокойными. Сенку ожидал как минимум недели переговоров, объяснений, может быть даже лёгкого военного конфликта — стандартный набор при знакомстве с новыми людьми в этом мире. Вместо этого получил кивок головой и "хорошо, сделаем, спасибо за картошку, выручили".       — Может, они просто не поняли масштаб задачи? — предположил Рюсуй, когда они отчаливали от берега.       — Поняли, — Сенку смотрел на удаляющуюся береговую линию. — Просто у них своя логика. Мы им помогли, они нам помогают. Без лишних телодвижений.       — Или они планируют что-то ужасное.       — Тоже вариант.       Но ничего ужасного не случилось. Через несколько недель пришла новость: гуттаперча готова, можете забирать. Три тысячи тонн, аккуратно упакованные, с инструкциями по хранению. Кабель проложили ещё через два месяца. Теперь по всей территории оживлённого мира протянулась тонкая сеть связи.       Ожидалось, что пока один город производит материал, другому он нужен через два дня, третий может доставить, но только если четвёртый освободит транспорт — и всё превратится в логистическую катастрофу. А буквопечатающий телеграф решил проблему за вечер. Теперь ежедневно, в одно и то же время, каждый город выходил на линию. Передавали коротко, по делу:       МЕЛЬБУРН алюминий 200кг готов отправка завтра       ОСАКА топливо 150л задержка два дня ремонт оборудования       МУМБАИ медь 50кг требуется срочно       САН-ФРАНЦИСКО тестирование компьютера завершено отправка через месяц       Это была рутина. Скучная, монотонная, но необходимая. Сесть за аппарат, принять сообщения, записать в журнал, передать свои, подтвердить. Каждый вечер одно и то же. Йо попробовал пару раз — путался в кодах, ругался, просил кого-то другого. Кохаку вызвалась из чувства долга — высидела три вечера и сдалась, сказала, что умирает со скуки.       И тут начал проявлять инициативу Ген, причём вне зависимости от погоды, времени суток и объёма работы. Он появлялся с любезной улыбкой, заправляя волосы за ухо, и произносил с неприличным количеством вдохновения:       — Я сегодня могу.       — И завтра тоже, если хотите.       — Вообще на этой неделе я свободен по вечерам.       Все пожимали плечами. Кому какая разница, кто будет стучать по телеграфу? Главное, чтобы делал без ошибок. Ген улыбался, благодарил и уходил в связную. Закрывал дверь, ждал восьми вечера. Принимал, передавал, записывал. Всё чётко, всё по протоколу. Но потом, когда официальная часть заканчивалась, когда все города передавали свои "сводка звершена", когда должно было наступить молчание, линия не затихала...

***

      Тем временем Сенку и Хром уже несколько месяцев не покидали своё рабочее место.       Чертежи покрывали все поверхности — столы, пол, стены, даже часть потолка. Инструменты валялись везде: линейки, циркули, транспортиры, калькуляторы, карандаши. Окна завесили тканью — не для секретности, а потому что солнечный свет давил на мозг. Днём тут царил вечный сумрак, разбавленный только светом керосиновых ламп. Ночью было то же самое. Разницы, в общем, никакой — время суток потеряло значение.       Двоим учёным кровь из носа нужно было закончить космодром до того, как Ксено доведёт двигатель до ума. Если не успеют — сам корпус ракеты тоже не успеется.       Фундамент, выдерживающий вес ракеты и динамические нагрузки при старте; система отвода выхлопных газов, чтобы они не разрушили всё вокруг; система охлаждения, чтобы площадка не расплавилась; система пожаротушения на случай аварии; плюс вся инфраструктура — краны, леса, площадки для обслуживания, хранилища топлива, бункер управления запуском.       И всё это надо было спроектировать с нуля, учитывая ограниченные ресурсы, примитивные материалы и полное отсутствие готовых решений. NASA в своё время строило стартовые комплексы годами, с тысячами инженеров. У Сенку был Хром, калькулятор и дедлайн.       — Ксено сказал, что двигатель будет готов через полгода, — напомнил Хром.       — Я помню.       — Нам нужно закончить до этого.       — Я знаю.       — А мы ещё даже не начали строить.       — Я в курсе, Хром.       Снаружи был или день, или ночь, или что-то среднее. Они не знали и не особо интересовались. График был простой: работать до тех пор, пока мозг не откажет совсем.       — Бетон, — пробормотал Сенку, глядя в расчёты. — Нужно минимум 65 000 кубических ярдов бетона.       — У нас есть пятьдесят, и то если попросим все цементные заводы работать в три смены.       — Тогда делаем композитное основание. Бетон только под стартовым столом, остальное — утрамбованный грунт с каменной кладкой.       — Выдержит?       — Выдержит.       Очередной день тянулся, гудя от усталости. Сенку снова возился с платформой: то проверял угол опоры, то менял расчёт в блокноте, то ругался на железо, которое в общем-то бесприкословно следовало законам физики и ни в чём не было виновато.       Дверь открылась. Вошёл Ген, прикрыл её за собой и… просто сел на подоконник. Смотрел куда-то в сторону, потом на Сенку, потом снова в сторону. Сенку ждал, когда тот заговорит. Обычно к нему приходили с конкретной целью и только срочное — он сам так установил. Минуты шли. Карандаш скрипел. Ген молчал.       — Что-то случилось? — не выдержал Сенку.       — А, нет. Просто так зашёл.       — Ясно.       Сенку вернулся к работе. Ген продолжал сидеть, разглядывая потолок, стены, завалы бумаг.       — Слушай, — вдруг сказал он невзначай, будто это только что пришло ему в голову, — я тут три месяца назад начал встречаться с одной девушкой...       — Поздравляю.       — ...и мы расстались только что.       Сенку застыл. Ну вот, замечательно. Поздравил Гена с расставанием. Можно как-то распоздравить теперь или уже поздно? Сенку поклялся себе в этот момент больше не перебивать людей. Может, просто промолчать, пока Ген сам не скажет что-то ещё? Но Ген смотрел в окно. Сенку смотрел на Гена. Ждал продолжения, но тот молча сидел с очень грустным лицом.       — Эм… — выдал Сенку в итоге. — Хочешь... чтобы я тебя поддержал? Это, наверное, тяжело.       Ген кивнул. Мол, да, идёшь в правильном направлении, продолжай. Сенку выдохнул с облегчением:       — А, ну тогда... мне жаль, что так вышло.       — Спасибо.       Сенку почувствовал, что вроде сказал что-то правильное, но Ген всё ещё не уходил. Всё ещё сидел, всё ещё смотрел на него, будто чего-то ждал.       — Это действительно отстой, — добавил Сенку на всякий случай.       — Да, отстой.       — Это всё?       — Можешь ещё спросить, хочу ли я об этом рассказать, — терпеливо подсказал Ген.       — Хочешь рассказать об этом?       — Да, если ты не против.       Сенку попытался собрать слова в правильном порядке:       — Если хочешь рассказать, я выслушаю. И... ну, поддержу тебя в любом случае.       — Ты правда готов меня выслушать?       — Да.       Ген вдруг соскользнул с подоконника и куда-то ушёл, через минуту вернулся, и в руках у него была огромная коробка, полная телеграфной бумаги.       — Это что, отчёты? — с подозрением уточнил Сенку.       — Почти, — Ген поставил коробку прямо на стол. — Это наша переписка.       — …Ваша что?       — Помнишь, я вызывался на вечерние телеграфные сессии? Ну вот. Каждый вечер я передавал сводки, принимал сводки, всё чётко. Частенько задерживался на линии. И она тоже.       — Кто она?       — Луна! — со вздохом сказал Ген, уже увлечённо перетасовывая аккуратно свёрнутые ленты бумаги. — Всё началось с одной короткой фразы. Она поставила смайлик со скобочками. Это так мило. А потом я ответил. А потом…       Сенку медленно переваривал информацию. Ген. Телеграф. Луна на другом конце провода.       — Вы три месяца встречались через телеграф?       — Да! Это было невероятно! Любовь на расстоянии! Ты понимаешь, о чём я?       — Не очень.       — Вот, можешь прочитать, если не веришь. Сначала всё было супер, но вот наша первая ссора. Я спросил, какая у неё любимая книга. Она ответила "Унесённые ветром". Я сказал, что это классика, красиво написано, но мне больше нравятся книги, где читателю надо думать. Она написала "ты имеешь в виду, что я тупая?". Я: "что? нет! Я вообще про другое". Она не отвечала три дня..       — Сколько телеграфной бумаги вы на это потратили? — резко перебил Сенку.       — Не знаю. Много?       — Это минимум двадцать рулонов, — он прикинул на глаз. — По пятьдесят метров каждый. Тысяча метров. Ты потратил километр телеграфной бумаги на переписку!       — Послушай, это не главное сейчас! — Ген схватил его за плечо. — Мне нужна твоя помощь.       — Какая помощь?       — Прочитай переписку, — Ген начал лихорадочно рыться в коробке, доставая рулон за рулоном. — Вот эти разговоры, вот эта ссора, а вот здесь я вообще не понял, что произошло...       — Ген, я не...       — Пожалуйста! — он сунул ему рулон. — Ты же друг.       Сенку вздохнул, развернул ленту. Глаза пробежали по строчкам.       — …твоя кожа под моими ладонями, каждый вздох, каждое касание, я бы запоминал всё… Это что?       — А, это не то. Ниже читай.       — А потом начну заново, медленнее, мучительнее, пока ты не взмолишься... — Сенку схватил его за руку, глядя с нарастающим ужасом. — Что вы устроили?!       — Общались.       — Это порнография.       — Эротика. Порнография — это когда грубо.       — Это вирт.       — Ну да.       — ВИРТ! По телеграфу! На одно предложение уходит минута! На описание чего-то — десять минут! У вас там что, марафон на три часа получался?!       — Иногда и дольше, — признался Ген тихо.       Сенку взял ещё один рулон наугад, развернул, прочитал пару строк и отшвырнул.       — Нет. Я отказываюсь это читать. Найди кого-нибудь другого.       — Сенку, пожалуйста, — умоляюще повторил Ген. — Ну хотя бы последние пару дней. Я сам не понимаю. Мы вроде как помирились или наоборот окончательно поссорились.       Он вытащил очередной рулон, развернул нужное место и сунул Сенку.       — Вот тут. Я написал ей "хорошего дня" вместо обычного "доброе утро". И вот, читай, что было дальше.       Сенку закатил глаза, но взял ленту. Пробежался по коротким строчкам: что изменилось между нами? ничего что-то не так всё так я тебе надоела? не говори глупостей тогда почему ты написал хорошего дня, а не доброе утро? потому что хочу пожелать тебе хорошего дня тогда и тебе хорошего дня.       Сенку поднял взгляд.       — И что я должен понять?       — Видишь? — Ген ткнул пальцем в последнюю строку. — Точка.       — Да, вижу. И что?       — Сенку! — Ген раздражённо сжал кулаки. — Раньше она не ставила точки. Никогда. Даже в самом конце предложения. Максимум восклицательный знак. А тут вот — точка. И так две недели уже.       — Что это значит?       — Смотри сам. Вот здесь она написала "хорошо провела день", без точки. А вот здесь, недавно: "хорошо провела день." С точкой! Чувствуешь разницу?       — Нет.       — Сенку-у-у! — Ген взвыл, теряя терпение. — Точки — это "разговор окончен". Она меня бросила.       Сенку какое-то время молчал, потом просто опустил голову в ладони.       — У меня башка разболелась от тебя.       — Я знаю.       — Что ты хочешь от меня конкретно?       — Мне нужно помириться с ней до того, как из Корн Сити приплывут с компьютером. Я хочу, чтобы она тоже приплыла. Если не помиримся — она останется там.       Сенку тихо выдохнул, глядя на эту кипу бумажных рулонов, и уже хотел отмахнуться. Но потом посмотрел на Гена — тот сидел, не шутил, не улыбался, просто смотрел с каким-то растерянным и очень человеческим видом, и вдруг понял, что надо помочь. Сам не понял почему. Может, потому что Ген действительно выглядел так, будто это было важно. Или просто потому, что они друзья, в конце концов.       — Ладно, — сказал Сенку наконец. — Я подумаю.       — Правда?       — Правда. Но не обещаю, что разберусь в этом... в ваших точках и всём остальном.       — Спасибо, — искренне сказал Ген. — Серьёзно. Спасибо. Оставлю тебе это. Почитаешь, когда будет время...       — Забери порнографию.       — Ладно, — Ген покопался в коробке. — Вот. Тут только ссоры. Ничего лишнего.       Он положил их на стол и направился к двери. На пороге обернулся:       — Ты хороший друг, знаешь?       — Иди уже.       Дверь закрылась. Сенку остался один, глядя на стопку телеграфной бумаги, придвинул к себе первый рулон и развернул.       Если уж пообещал — надо разбираться.

***

      Он усадил Рин перед коробкой с рулонами.       — Всё. Я сдаюсь. Я один тут не справлюсь.       — Он опять о Луне? — она посмотрела на рулоны телеграфной бумаги и усмехнулась.       — Ты знала про них?       — Да. Они уже раз пять расстались за этот месяц.       — И мне не сказала?       — Ты же был занят. Не хотела отвлекать.       — Я, значит, тут из жизни выпал на полгода, — Сенку развернулся к ней всем корпусом. — А моя женщина, оказывается, ведёт параллельную социальную жизнь без меня.       — Во-первых, — Рин встала и подошла вплотную, — я тебя прикрывала. Ген каждый вечер хотел к тебе идти ныть, а я его перехватывала. Слушала про эти его точки, смайлики, про то, сколько раз Луна написала "ладно" вместо "окей". Три месяца, Сенку. Три месяца я была твоим щитом.       — А я просил? Хожу теперь как дурак — ничего не знаю, ни в чём не разбираюсь.       — Ты сам сказал не отвлекать тебя глупостями, иначе ничего не успеешь.       Они уставились друг на друга. Взгляд в упор, будто оба ждали, кто сдастся первым. Человек, которого несправедливо обделили, или человек, который полгода тащил на себе чужие проблемы и теперь слушает претензии. Между ними лежала стопка телеграфной бумаги и месяцы недосказанного.       Сенку шагнул вперёд, подхватил Рин под локоть и усадил на диван:       — Рассказывай. С самого начала.       — Что именно рассказывать? — Рин позволила себя притянуть.       — Всё. По порядку, что произошло за это время. Все сплетни хочу знать.       — Прям все-все? Кто с кем, кто на кого... Сенку, там очень много.       — Я полгода слушал только Хрома, мне нужен хоть какой-то контент из внешнего мира.       — Понятно, ты прям в отчаянии, — Рин улыбнулась и уселась. — Так, с чего бы начать...       — Да хоть с погоды, — Сенку развалился рядом.       — У Минами роман с Оливером. И блуждающая селезёнка.       — Это две разные новости или как-то связаны?       — Связаны.

***

      Рин сидела за столом, проверяя списки животных — коз, овец, коров. Перед вакцинацией требовалось каждую особь учесть, записать возраст, состояние, отметить тех, кто уже переболел.       — У меня проблема, — Минами плюхнулась напротив.       — М-м? — Рин не отрывалась от бумаг.       — Оливер мне нравится.       — Понятно.       — Очень нравится, — уточнила Минами. — И я не знаю, что делать.       — Сказать ему об этом не пробовала? — Рин вычёркнула из списка одну козу — та сдохла неделю назад.       — Вот в том-то и дело. Он так много работает. Ты же его каждый день видишь, да? — не унималась Минами, подпирев подбородок ладонями. — А почему ты постоянно крутишься в этих научных кругах? То с Сенку, то с Оливером. Я теперь тоже так хочу. Помоги.       Рин устало посмотрела на Минами. Так устало, что даже объяснять не хотелось. Потому что она сама не понимала, почему до сих пор помогает Оливеру. Она не хотела, но каким-то образом всё ещё таскала пробирки, записывала данные, держала животных. Как это произошло? Когда? Неразрешимая загадка её собственной жизни.       — Приходи завтра ягнят ловить, — предложила Рин.       — Что это значит?       — Их вакцинировать надо. Оливер там будет. Поможешь — пообщаешься.       — Правда?       — В восемь утра начинаем.       — Спасибо! — Минами вскочила. — Ты лучшая!

***

      Утро началось с того, что Рин в одиночестве гонялась за ягнятами по загону, пока вдалеке Минами смеялась над чем-то, что сказал Оливер. Стояла по колено в траве, держа маленькое животное одной рукой, а другой пытаясь открыть шприц с вакциной. Сделала инъекцию. Затем взяла металлический зажим, быстрым движением поставила бирку на ухо — раз, щелчок, готово. Отпустила. Пошла за следующим. Затем за пятым. Десятым. Пятнадцатым. Минами всё флиртовала, а Оливер поддавался. Грязь на руках, шерсть на одежде, запах животных въелся намертво. К двадцатому ягнёнку Рин уже не злилась — просто принимала факт, что она всё одна делает.       — Завтра тоже с ним увижусь! — Минами прибежала к ней с сияющими глазами. — Мы договорились!       — Здорово, — отозвалась Рин, сжимая очередного ягнёнка. — Помоги, пожалуйста, держи за передние лапы. У вас свидание?       — Пока нет, — смущённо призналась Минами. — Плановый осмотр.       — Скота?       — Меня. Я... сказала, что чувствую себя неважно. А потом, может, честно приглашу.       Ягнёнок брыкался, цеплялся копытцами за рукав. Рин прижала его к себе локтем, стараясь попасть иглой точно под кожу. Отпустила, стряхнула шерсть с рук. Посмотрела на Минами — та стояла чистая, довольная, влюблённая. Потом посмотрела на себя — в грязи, шерсти, с затёкшей спиной.       — Хорошо, что хоть кто-то тут личную жизнь устраивает, — пробормотала она. — Пока я скотину ловлю...       — Ни фига себе, у тебя Сенку! Ты вообще уже всё успела! Дай другим теперь.       Рин вздохнула. Сенку был, да, вот только теперь всё стало по-другому. Раньше они хотя бы мельком виделись — "привет", "как дела", "устала", "я тоже", подстраивались под график друг друга, пытались выкроить время. После того разговора о ракете больше не пытались, но скучать при этом никто не запрещал. Хотелось просто зайти, сесть рядом. Не мешать, не отвлекать, просто побыть там. Но у него работа, у неё работа, и время проходило мимо...       — Ладно, — Рин вытерла руки. — Я правда рада за тебя. Только не переборщи с притворством, Оливер не дурак.       — Спасибо! — Минами обняла её, не обращая внимания на грязь. — А помоги симптомы придумать, чтобы правдоподобно, но не страшно. Пожалуйста. Спасибо. Ты правда лучшая!

***

      — Давление в норме, — медсестра сняла манжету тонометра. — Просто витамины пропейте.       Ей было за сорок, и каждый год опыта был виден в крепких руках, в привычке стоять так, будто готова в любой момент рвануть с места. Даже халат на ней сидел как броня. Минами чуть поёжилась, когда та записывала показания в карточку.       — И это всё? — робко спросила она.       — Да. Вы здоровы. Можете идти.       — А доктор Оливер... он разве не должен меня осмотреть?       Ручка замерла в руках медсестры. Она подняла взгляд, в котором ясно читалось: "девочка, ты чего тут изображаешь?"       — Доктор Оливер не занимается приёмом населения. Только серьёзными случаями. Так что если вас ничего больше не беспокоит...       — А-а, ну... — Минами запаниковала, судорожно перебирая в голове рандомные симптомы. — Вообще-то у меня...

***

      — Рвотные позывы? — Оливер смотрел то в бумагу, то на Минами.       — Да... Но я подумала, может, это из-за вина? Я по вечерам люблю один бокал перед сном... — она сделала паузу, выжидающе глядя на него. — А вы пьёте вино?       — Ещё говорите, покалывание в пальцах?— Оливер что-то отметил с серьёзными лицом.       — Ну да... наверное, надо питание менять. Соки всякие пить, фруктики кушать. Угостите меня?..       Оливер продолжал идти по бланку.       — Как часто у вас непроизвольные мышечные спазмы?       — Ну... не то чтобы часто... — начала Минами, но договорить не успела.       Оливер внезапно наклонился к ней — близко, совсем близко. Его рука легла ей на подбородок, развернула лицо к свету. Он смотрел ей прямо в глаза, пристально, изучающе. Проверял зрачки, реакцию, что-то ещё, что видят только врачи. А Минами забыла, как дышать, сама собой растаяла на кушетке...       — Минами.       — Д-да?       — Направляю вас на томографию.       — А? — она моргнула, возвращаясь к реальности. — Может, не стоит?       — Стоит. Не спорьте, — Оливер отстранился, вернулся к бланку и начал заполнять направление. — Нужно исключить неврологическое нарушение. Завтра с утра приходите.

***

      — Только не говори мне, что Минами, будучи абсолютно здоровой, пошла на томографию.       — Именно это она и сделала, — подтвердила Рин.       К тому моменту они уже сидели на диване. На столе перед ними теснились миски: фрукты, сыр, хлеб, какие-то орешки. Где-то между третьим бутербродом и пятой кружкой чая Сенку понял, что сплетни затянули его сильнее, чем он готов был признать.       — Минами вообще в курсе, сколько эта машина жрёт энергии?       — Сомневаюсь.       — Двести киловатт во время работы. Один сеанс съедает столько энергии, сколько десять домов за сутки.       Рин протянула ему ягоду:       — Всё ради того, чтобы одна девушка могла пофлиртовать с доктором. Это тоже важно.       — Сначала Ген потратил километр телеграфной бумаги на свой роман. Теперь Минами жжёт электричество ради одного свидания...       К слову, томограф появился месяца четыре назад. Примитивная штука — из тех, что делали в начале семидесятых. Электромеханический сканер, один снимок за час мучений, шумит как трактор, но для базовой диагностики хватало. Беречь такие вещи вообще-то надо.       — Ладно, — Сенку взял ягоду с её рук. — Что там дальше было?

***

      Оливер появился на пороге её дома взъерошенный, без халата, дышал как после бега. Минами сразу поняла по его лицу — что-то не так.       — Нам нужно серьёзно поговорить.       — У меня тоже есть серьёзный разговор, — выпалила она быстрее, чем успела подумать. — Вы мне нравитесь.       — У вас блуждающая селезёнка... Что?       — Что?       Минами закрыла рот. Оливер моргнул, будто пытался перезагрузить мозг.       — Подождите, — он вдруг решительно втолкнул Минами обратно в дом и закрыл дверь за собой.       Она попятилась, сердце колотилось — что он делает? — но он провёл её к столу, усадил на стул, сел напротив. Взял её руки в свои осторожно, бережно, как будто она была из стекла, и положил их на стол между ними. Его пальцы легли поверх её ладоней, тёплые, надёжные.       — Хоть убейте, я не знаю, что с вами, — сказал он тихо, глядя на их руки. — Похоже на невралгию. Или на что-то аутоиммунное...       —... А селезёнка?       — Блуждающая, — подтвердил Оливер. — Томография показала, но… это не объясняет симптомов. Рвоту, спазмы, покалывания. Я не понимаю, что происходит с вами. Ни одно заболевание не подходит. Я боюсь, это что-то серьёзное и не очевидное.       Он вдруг придвинулся ближе, так, что их колени почти соприкоснулись. На лице уже не было врачебной отстранённости, только усталость и что-то удивительно тёплое.       — Я... если честно, ночь не спал, думал о вас, — тихо признался он. — И понял одну вещь: вы меня не оставляете равнодушным. Ни как пациент, ни как человек.       — Вы всю ночь думали обо мне?..       — Да. Я не брошу вас, как бы тяжело ни было, и обязательно выясню, что с вами. А насчёт селезёнки не переживайте, — сказал он мягче. — Блуждающие селезёнки встречаются сплошь и рядом, вы с этим спокойно проживёте всю жизнь.       Он смотрел на неё так доверчиво, так по-настоящему обеспокоенно её состоянием, что Минами не выдержала.       — Я здорова, — сказала она тихо.       — Что?       — Я здорова. Я... я всё выдумала.

***

      — Просто ради исторической справедливости, — сказал Сенку, наливая ещё чаю. — Это ведь те самые люди, которые ржали над нами, потому что мы безнадёжные.       — Вселенная восстановила баланс, — Рин отломила кусочек шоколада. — Стоило им влюбиться, и всё — мозги отключились напрочь. Ведут себя как подростки.       Они чокнулись краями кружек.       — Сосунки.       — Лошары. И чем закончился этот дешёвый роман?       — Оливер три дня на неё дулся, потом пригласил на свидание. Стали встречаться.       — И всё?       — Нет. Это было четыре месяца назад. Минами сделала ещё пару томографий...       — Ё-моё...       — Да нет, не из-за Оливера, — поспешила уточнить Рин. — Из-за селезёнки. Она мигрировала выше, почти к сердцу. Теперь угрожает жизни.       — Стоп, — Сенку выпрямился, отставил кружку. — С этого надо было начинать, по-моему.       — Всё под контролем, — успокоила его Рин. — Ну да, нужна операция. Готовится.       — Это ведь первая операция тут, в городе?       — Да. У неё паника. Но не поэтому.       — А?       — А из-за того, — Рин откусила ещё шоколада, — что Оливер оказался слишком приличным. Не торопится с ней... в отношениях.       — Причём тут это?       — Притом, что они ещё не переспали. Ей категорически не нравится мысль, что он увидит её селезёнку раньше, чем всё остальное.       Сенку посмотрел на Рин. Потом в потолок. Мозг буксовал, пытаясь обработать логическую цепочку.       — А сейчас они на каком этапе?..       — Минами занята тем, что пытается соблазнить Оливера. А он ищет хирурга, который разбирается в селезёнках, потому что один не сможет провести операцию.       — Всё, — Сенку допил чай и громко поставил кружку на стол. — Достаточно на сегодня. Больше не выдержу.       Рин рассмеялась.       — Устал от сплетен?       — Устал от того, что я слушаю про селезёнки и точки в телеграммах, как будто мне больше заняться нечем.       Разговор кончился, а что дальше — непонятно. Рин подтянула колени к груди и начала наматывать край юбки на палец — разматывать — наматывать снова. Сенку следил за этим движением, потом поймал себя на том, что следит, и уставился в стену. Странное дело: пять минут назад они хохотали над друзьями, а теперь сидели как двое незнакомых в приёмной у врача. Рин глянула на него, он глянул на неё, оба тут же отвернулись. Она мыкнула. Он хмыкнул. Легче не стало.       Рин потянулась за последней ягодой, Сенку тоже. Руки столкнулись над миской. Оба отдёрнули руки одновременно.       — Бери, — сказал он.       — Не хочу, ты возьми.       Ягода осталась лежать. Рин начала собирать крошки со стола в маленькую кучку, потом поняла, что делает, и остановилась. Сенку взял кружку, поднёс к губам, обнаружил, что она пустая, поставил обратно. Взял снова. Поставил.       Полгода мимо друг друга, полгода "потом поговорим, потом решим", а теперь — вот, сидят, и поговорили, и посмеялись, и вроде всё как раньше, а вроде и нет.       — Погоди-ка, — и вдруг в голову Сенку пришла мысль. — ... а почему ты всё ещё таскаешься с Оливером?       — … ну… просто помогаю. Иногда, — Рин отвернулась.       — Иногда? Оливер — врач, у него ассистент есть. Ты там кто?       — Не начинай, Сенку.       — Уже начал. Если ты не собираешься доводить обещание до конца — так и скажи.       — Спасибо, конечно, за заботу. Может, я просто не успела?       — Полгода — и не успела? Да ты за день успеваешь разрулить полдеревни.       — Ты от меня требуешь то, на что у тебя вся жизнь ушла. Легко говорить, когда сам в одной колее всю жизнь.       — Моя колея ведёт куда-то. Твоя — по кругу, — он резко встал. — Всё. Шуруй отсюда.       — Что?!       Сенку не стал ждать — просто взял её за руку и потянул вверх. Рин попыталась упереться, ставилась в подушку свободной рукой, но он уже перехватил её за запястье и дёрнул сильнее. Она взвизгнула от возмущения, попыталась зацепиться ногой за ножку стола — не вышло.       — Сенку, даже не смей…       — Всё, Рин, — он развернул её к двери, второй рукой открыл дверь.       — Я не договорила!       — Ты не слышишь меня, я не буду слушать тебя.       Она хотела что-то сказать, но Сенку уже выдворил её и захлопнул дверь. Вздохнул, огляделся, вернулся к столу. Убрал кружки, смахнул крошки, поправил подушки — всё чинно, благородно. Даже песенку насвистывал. Сел обратно, взял карандаш, склонился над чертежами. Мир, покой, тишина.       Через минуту что-то тихо цокнуло в замке. Сенку поднял голову. Что-то скребло изнутри механизма, ковыряло, царапало. Он медленно отложил карандаш, откинулся на спинку стула и уставился на дверь. Звук повторился уже громче и решительнее. Сенку прыснул. Рин правда пытается взломать замок? Ну-ну.       Хихикал он недолго.

***

      — Замок заело?       Ген пришёл очень вовремя и теперь наблюдал, как Рин сидит на корточках перед дверью, сунув в замочную скважину скрученную проволку.       — Солнышко, давай помогу, — сказал он мягко, наклоняясь к ней.       — Отойди.       — Что?       — Отойди.       Ген отступил на шаг. Рин бросила проволоку, развернулась к ящику с инструментами, выдернула оттуда молоток. Замахнулась — широко, от плеча — и резко врезала по двери. Металл взорвался звоном, ручка вылетела, дверь распахнулась.       — Я не договорила, — заявила она. — Себя выгони в следующий раз и посмотри, как там люди живут, а потом указывай мне. Да без этой колеи весь твой город развалится! И ракета следом!       Она кинула молоток в угол.       — Вот теперь я уйду.       Развернулась и рванула дверь на себя, но та медленно поплыла обратно и открылась — замка же больше не было. В проёме стоял Ген с широченной улыбкой.       — Эх, семейная жизнь, — протянул он, подбирая кусок металла. — Я всегда подозревал, что у вас не всё так тихо, как кажется. Но чтоб настолько... И что случилось?       Сенку посмотрел на стол, где валялись чертежи, потом на кружку с недопитым чаем, на распахнутую дверь. На Гена в конце концов, что улыбался. Всё вокруг будто требовало, чтобы он что-то объяснил, а он сам не знал с чего начать. С ракеты, которая полетит в один конец? С того нелепого договора? Или с того, что всё зависло а каком-то странном ожидании? Рин была единственной, кто знал, что он задумал. Остальные, даже Хром, не имели понятия, что за идею он таскает в голове. Да он сам толком не знал, чем это всё кончится.       Сенку взял из рук Гена покорёженный остаток дверной ручки, повертел, порылся в ящике с инструментами, достал плоскогубцы.       — Тебе с самого начала всё рассказать?       — Да, давай.       Сенку начал с ракеты. С того, что полетит он сам — Ген кивнул, всё логично. Но потом — что ракета невозвратная. Ген перестал кивать. Пять лет на вторую ракету. Может, десять. Ген не шевелился, даже побледнел. А потом, что он хотел, чтобы Рин не ждала.       Это была катастрофа. Беспросветная трагедия. Ген даже дышать забыл. Он слушал и видел перед собой Сенку, который спокойно расстался с Рин, чтобы умереть в чёрной пустоте, и при этом ещё считал, что поступает правильно.       — И тогда мы договорились, что... — Сенку закрутил последний винт, оглянулся и понял, что Гена нет.

***

      Он вышел от Сенку в два двадцать три. К трём часам дня о невозвратной ракете знали все.       Каждому встречному, каждому случайному прохожему, каждому, кто имел несчастье задержать на нём взгляд дольше двух секунд, он говорил одно и то же — они расстались, ради мира, ради всех нас, ради светлого будущего. Сам не заметил, как всей своей болтливой сущностьстю превратился в моноспектакль о любви и жертве на фоне бескрайнего космоса.       Двадцать семь минут у него ушло на то, чтобы разнести секрет по городу, после чего всё стихло...

***

      Минут через сорок Сенку заметил, что в мастерской слишком тихо. Хром не вернулся после обеда ни через полчаса, ни через час. Сенку сначала не придал этому значения, но когда понадобился конкретный инструмент и задать вопрос стало некому, он раздражённо вышел из мастерской, чтобы найти и притащить своего юного падавана обратно, и только тогда заметил, что искать, в общем-то, некого: улица была пуста. Сенку дошёл до кузницы — заперто, горн холодный. Дошёл до площади — пусто, только куры бродят как хозяева. Заглянул в пекарню — Франсуа нет, тесто брошено на столе, уже начало подсыхать.       Только солнце, пыль и тишина, будто всех разом сдуло ветром, а его опять оставили разбираться со всём единолично.

***

      Рин после ссоры попыталась найти себе занятие. В итоге сделала то, что делала всегда, когда не знала, куда себя деть: пошла туда, где много работы и мало разговоров — к Оливеру в лабораторию смотреть как растут его безобразные грибные выродки, упорно изображающие из себя лекарство.       Лаборатория стояла пустая, с недописанными записями на столе и брошенным микроскопом. Рин постояла у двери, огляделась, пожала плечами и села работать, старательно не думая о том, что делает ровно то, за что Сенку её только что отчитал.       Ничему её жизнь, конечно, не учила.       Она устроилась за столом и привычно уткнулась в записи. Даже не собиралась ничего конкретного делать — просто смотрела в журнал, переворачивала страницы и ждала, пока голова перестанет гудеть от злости. Так и сидела, пока краем глаза заметила свет в дальнем отсеке. Она сверилась с журналом. Сейчас у грибов должна была быть ночная фаза. Свет горел по ошибке. Она встала, прошла между столами, посмотрела на термометр на дверце — стрелка ушла выше нормы. Слишком высоко для ночи. Слишком высоко вообще.       — Почему, — спросила она тихо.       Она дёрнула выключатель, но ничего не произошло. Дёрнула ещё раз — с тем же успехом. Тумблер ходил вверх-вниз легко и бесполезно, а свет как горел, так и горел. Рин наклонилась к панели, потрогала корпус. Тёплый, почти горячий. И пахло так, будто кто-то поджарил пластиковый пакет. Она заглянула внутрь и увидела ровно то, что ожидала увидеть — непонятное обугленное месиво из проводов, о котором она не могла сказать ничего, кроме того, что раньше оно выглядело иначе.       Градусник медленно полз до отметки тридцать два, а влажность стремительно падала. Грибы за стеклом выглядели так, будто готовились испустить дух, и Рин понятия не имела, что с этим делать. Если открыть камеру, перегретые грибы выделят токсины и отравят всех, а если вырубить всё электричество, отключатся холодильники, где обитают другие разного рода твари.       И как назло — никого. Пустая лаборатория, пустой город, ни одного человека, который мог бы посмотреть и сказать: "А, ерунда, сейчас починим".       Хотя нет, был один, кто разобрался бы за минуту, даже не спрашивая, что именно случилось. И именно к нему ей сейчас нельзя было идти. Хотя грибам, конечно, было всё равно, с кем она там поссорилась.

***

      Сенку ковырялся в панели. Рин стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела, как он без единой эмоции на лице отсоединяет оплавленные провода, будто не она полчаса назад стояла на пороге его мастерской и признавала поражение одним своим присутствием.       — Контакты спеклись от перегрева, — сказал Сенку, не оборачиваясь. — Изоляция расплавилась, медь слиплась. Ток пошёл в обход выключателя — включай-выключай, разницы нет. Удивительно, что не загорелось всё к чертям.       — Можешь починить?       Он молча полез в сумку, которую притащил с собой, достал что-то, начал ковыряться внутри панели.       — Если бы я не пришла, — оправдалась она как бы между прочим, не отрываясь от изучения его спины, — эти нахлебники сейчас бы пересохли там.       — Судя по тому, как ты их называешь, любви к микологии в тебе не проснулось, — Сенку вытащил из панели кусок оплавленного провода и отложил в сторону. — Нахлебники — это ведь не слово человека, который получает удовольствие от своей деятельности.       — Просто жалко их, хоть они и страшные. Столько сил на них потратили.       — Лаборатория Оливера. Его оборудование, его культуры, его головная боль. Поджарились бы грибы — сам бы и возился с ними заново. Или это теперь твоя обязанность — спасать чужое добро, пока хозяин гуляет неизвестно где?       — Я бы спросила, где он гуляет, да спрашивать некого. С обеда его не видела.       — И куда все провалились... — пробубнил Сенку, соединяя провода. Включил щиток, проверил переключатель, и лампа наконец среагировала. Он закрыл панель, выпрямился и повернулся к Рин.       Она стояла к нему уже спиной, скрестив руки на груди, и разглядывала стену. Сенку демонстративно отвернулся обратно и начал изучать регуляторы. Рин покосилась на его затылок, он покосился на её отражение в стекле — оба тут же отвернулись.       — Температура какая нужна? — пробормотал он куда-то в панель.       — Восемнадцать, — бросила она в стену. — Влажность девяносто. Вентиляция на втором режиме.       Он выставил параметры и подождал, пока камера загудит.       — А эти твои нахлебники вообще что за культура? — Сенку внимательно изучал их через стекло.       — Толипокладиум и кордицепс.       — Кордицепс?       — Да. А что?       — Нет, толипокладиум понятно — циклоспорин, пересадка органов, иммунитет. Но кордицепс-то нам зачем?       — Почему ты так спросил? Что-то не так с ним? — что-то в его тоне зацепило её интерес, и Рин повернулась.       — Да нет, всё так. Просто... — замялся он. — Просто с кордицепсом была одна история забавная...       И замолчал. Рин ждала продолжения, а продолжения не было. Сенку задумчиво крутил регулятор, будто забыл, что говорил только что.       "А какая история?" — вопрос уже почти сорвался с языка Рин, но она прикусила его. Нет. Пусть сам рассказывает. Она не будет выпрашивать во второй раз.       Сенку чувствовал её взгляд затылком. История про зомби-апокалипсис, мутировавший гриб и конец человечества просилась наружу. Можно было бы повернуться и рассказать — интересная же штука, правда занятная, ей бы понравилось. Но она не спросила, а он навязываться не будет.       Камера гудела. Грибы остывали в своих банках. Два взрослых человека с ожесточением молчали.       Из лаборатории они вышли вместе только потому что дверь была одна, а не потому что они помирились. Улица перед ним открылась голая и тихая, как декорация к чему-то недоброму. Ни голосов, ни шагов. Ни стука, ни скрипа. Ни ветра, ни тени. И ни одной причины, куда исчезли люди в городе.       — Ты, — Сенку внимательно всмотрелся в горизонт, — точно с кордицепсом ничего лишнего не сделала?       — Я не уверена... — Рин не поняла, почему он это спросил, и от этого стало одновременно любопытно и… тревожно. Что за история? При чём тут эти грибы? Почему он так смотрит?       — Но ты ведь не просто так спросил... — добавила она уже тише. — Сенку?       — М?       — Ты что-то знаешь?       — Скажем так, — Сенку снова посмотрел на улицу, где по-прежнему не было ни души, — совпадения мне сегодня не нравятся.       Где-то слева качалась на ветру калитка. Туда-сюда, туда-сюда, и этот звук был единственным доказательством, что время здесь ещё не остановилось.       — Там, — Рин первая заметила движение и вытянула руку вперёд.       Сенку прищурился. В конце улицы, в дрожащем мареве горячего воздуха, маячила фигура. Силуэт двигался дёргано, неровно, будто человека тянуло одновременно в несколько сторон. Это была Минами. Она заметила их и тут же убежала прочь, заплетаясь и натыкаясь на углы, пока не исчезла окончательно. Сенку проследил взглядом направление, и они с Рин двинулись дальше.       Дом встретил их распахнутой дверью и темнотой. После белого солнечного света помещение казалось чёрной дырой. Глаза отказывались видеть что-либо, кроме смутных пятен. Внутри было прохладно и пахло чем-то спёртым, несвежим. Они остановились на пороге, пережидая, пока привыкнут к темноте.       И тогда услышали.       Что-то мокрое, хлюпающее, прерывистое. Как будто кто-то давился чем-то, пытаясь проглотить и не мог. Потом тихий, долгий, надломленный стон. И снова — хлюп, всхлип, хлюп.       Рин схватила Сенку за локоть. Он не отшатнулся, но напрягся, готовый обороняться.       — Сенку, — прошептала она.       — Тише, — он поднял руку, останавливая её, и сделал шаг вперёд.       Мокрый ритмичный звук становился отчётливее. Комната открылась перед ними. На кровати — силуэт, согнутый над чем-то.       — Кто тут? — позвал Сенку.       Силуэт замер и медленно повернулся. Сенку раздражённо щёлкнул выключателем. Резкий жёлтый свет залил комнату. Ген зашипел и нырнул лицом в подушку. Минами вскрикнула и зарылась в одеяло, натянув его до самых глаз.       — Выключи! — простонала она откуда-то из глубин.       — Вы что тут устроили?!       Рин выглянула из-за его плеча. Картина маслом: шторы задёрнуты наглухо, на полу — кладбище скомканных салфеток, на тумбочке — коробка с остатками печенья и старая фотография команды на фоне Персея в рамке.       Минами закуталась в одеяло сильнее, подтянув колени к подбородку, и только красные опухшие глаза выглядывали оттуда. Ген медленно повернул голову, не отрываясь от подушки. Взгляд тяжёлый, полный немого укора:       — Ну и как вам не стыдно?       Сенку ждал продолжения, объяснений, контекста, хоть чего-то. Не дождался.       — Простите?       — За разрушенную семью.       — Какую семью?       — Нашу, — сообщил Ген. — Мы тут жили, как нормальные люди. У нас были планы. Стабильность. Представление о будущем. А теперь нет ничего.       — Мы что-то пропустили? — Рин разжала пальцы на рукаве Сенку и только тогда заметила, что держалась за него всё это время.       — Не притворяйтесь, — Ген перевернулся на спину, уставился в потолок. — Вы расстались. Сенку не вернётся. Рин вдовеет.       — Мы не...       — Не надо объяснять, — Ген закрыл глаза. — Мы всё поняли, не маленькие.       — Любовь невозможна в таких условиях. Мы просто были слишком наивны, — согласилась Минами.       Сенку смотрел на Гена, Рин смотрела на Минами, те смотрели куда угодно, только не на них. Видимо, чтобы остановить эту лавину выводов, поговорить с друзьями всё-таки надо было. Они прошли в комнату и сели напротив кровати. Диванчик жалобно скрипнул. Подождали. Никто не знал, с чего начать.

***

      — В общем, мне сказать вам нечего. Ничего кроме разочарования я не чувствую.       Ген первым пришёл в себя. Сел, не глядя на них, пригладил волосы, дёрнул воротник. Провёл ладонью по лицу, откашлялся.       — С Лу́ной не помогайте мне, — теперь Ген уже откинулся на подушки и разглядывал потолок с видом умирающего божества. — Бессмысленно. Если вы не смогли, мы тем более не сможем.       — Ты с возрастом в настоящую драма-квин превратился, — заметил Сенку. — Успокойся, и мы поможем тебе разобраться с твоей Луной.       — Вы сами не знаете, как жить, — Ген махнул рукой и безвольно уронил её на кровать. — Оба как делали вид, что вам всё нипочём, так и делаете. Чему вы меня научите?       Сенку закатил глаза просто по привычке, а не от несогласия. Рин промолчала, но как-то слишком старательно промолчала.       — С этой что? — Сенку кивнул на холмик одеяла.       — Не трогайте её, — Ген поднял руку. — Она с Оливером расстанется сегодня.       — Это ещё почему?       — Так будет лучше для него и для меня, — Минами наконец открыла лицо из-под одеяла и всхлипнула. — ...когда умер отец, мама сказала, что он ушёл так далеко, что не может больше вернуться. И я тогда подумала… может, я что-то сделала не так? Может, недостаточно старалась быть хорошей? Ведь люди просто так не уходят, правда?       Ген тут же развернулся к ней, сел ближе, аккуратно заложил её волосы за ушко и провёл рукой по голове. Минами упала ему на плечо.       — И теперь я думаю, — продолжила она тише, — не надо было вообще начинать с Оливером. Операция же скоро. Селезёнка непредсказуемая. Вдруг я умру на столе? Он всю жизнь будет себя винить. Лучше я его сейчас брошу.       — Окаменяющее устройство есть, — резко сказала Рин. — Не умрёшь. Хватит тут уже нагнетать.       — Ой, вот не надо. Мне это не поможет. Селезёнка врежется в сердце. Меня окаменят. Потом разокаменят — а селёзка-то ещё в сердце. И я буду умирать, оживать, умирать, оживать... по кругу...       — Если тебя не будет, мне незачем оставаться, — Ген покачивал её как ребёнка. — Духовно я буду трупом, когда вся наша история закончится. Монастырь примет то, что осталось.       Вся эта сцена напротив была такой нелепой и такой грустной одновременно, что хотелось то ли рассмеяться, то ли извиниться.       Они встретились взглядами на секунду, и в этой секунде Сенку успел обвинить её: "Ну давай, это ведь ты хотела всё усложнить. Я предлагал сделать всё проще".       А Рин — его: "Попробуй только свалить на меня — я тебя закопаю. Сам выкручивайся из того, что устроил".       Никто из них ничего не сказал, но оба уже знали: ссорой дело закончится точно.       — Мы не рассказывали, потому что ситуация нестабильная… — начал Сенку. — И нет, — он повернулся к Рин, — это не по моей вине.       — Не по твоей? — она наклонилась к нему. — Это ты решил, что три года — нормальный срок, чтобы построить ракету.       — У нас апокалипсис, миссия, будущее человечества, если забыла.       — Ничего не знаю. Двадцать лет нормально жила. Никаких окаменений не было.       — Потому что радиосигналов у вас не было! Почемука не знал, что вы тут есть.       — Так и глушил бы свои сигналы! И не надо было бы так торопиться. Или сам бы свалил твой Почемучка уже.       — Ладно… — сквозь зубы. — Тут я… ну… могу согласиться. Немного. Но орбитальные окна никто не отменял.       — Рада за твоё орбитальное окно. А я всё равно не успеваю.       — Успеешь, если перестанешь заниматься всякой херней и займёшься наконец собой.       — Херней? Я херней занимаюсь? Ты хоть раз в жизни весеннюю уборку делал? Знаешь, как стирать пуховые одеяла вручную?       — Ну... в тазике?       — Сам ты в тазике. На одно одеяло неделю уходит, а тут целый город!       — Так попросила бы помощи.       — Кого? Тебя? Подметать?       — Да попросила бы построить технику! Ало! У тебя под боком учёный. Один. Твой. Построил бы тебе всё, что скажешь!       — Что именно — всё, что надо? Я как должна угадывать, как называются эти ваши… агрегаты?       Сенку усмехнулся, наклонился вплотную к этому маленькому упрямому лицу:       — Ну давай, попробуй угадать. Как называется машинка, которая стирает?       Рин закатила глаза, но сказала:       — Стиральная... машинка?       — Отлично. А которая сушит?       — Сушильная машинка...       — Вау, — Сенку с издёвкой потрепал её щёку. — Вот видишь. Ты ртом умеешь не только извращения всякие делать, но и говорить. Сложно было?       Рин сидела, глядя на него с возмущением, и лихорадочно пыталась придумать что-нибудь, чего точно не существует. Наконец выпалила:       — Чтобы полы подметала и мыла одновременно. Сама в установленное время.       — Робот-пылесос с лазерным датчиком расстрояния и функцией влажной уборки.       — Нет, ну вот до этого как я должна была догадаться?!       — Стоп, стоп, стоп, — Ген поднял руку, прервав их. — Так вы не расстались?       — Нет, — отрезал Сенку. — Нечего было убегать и устраивать траур по живым людям. Развели тут...       — Фух… всё… всё нормально… — Ген буквально ожил на глазах. — А я уже попрощался со своей психикой.       — Правда? — Минами посмотрела на них с облегчением. — Вы нас так напугали, а сами просто... поссорились?       — Вроде того, — Рин пожала плечами.       — Тогда… из-за чего вы сцепились?       Рин посмотрела на Сенку, ожидая инициативы, но тот мотнул головой и отвернулся. Пришлось рассказывать ей.

***

      — Было бы проще, — тихо сказала Рин.       — Наверное, ты права.       — Ты правда хочешь так?       — Нет. Я всё равно буду работать и представлять, чем ты занимаешься. А тебя я убедил?       — Нет. И ты всё равно будешь слышать мои бесстыдные вдохи за спиной.       Холод её пальцев пробрал даже сквозь ткань, и Сенку обнял крепче, подтянул к себе, чтобы согреть. Снег таял у неё в волосах, оставляя влажные следы на его рукаве. Зажатая между ними цапля возмущённо пискнула, но он только хмыкнул: сама влезла. Он уткнулся носом ей в макушку — пахло холодом, снегом и чем-то своим, давно знакомым.       И всё равно внутри оставалось ощущение, что этого недостаточно.       Они только что говорили о Луне, о риске, о том, что он может не вернуться. И весь разговор снова упёрся в одно и то же. Эта её железная уверенность — "я буду ждать, что бы ни случилось" — была сродни его собственной готовности похоронить себя заживо. Три года. Пять. Десять. И когда он не вернётся — а он, скорее всего, не вернётся — от неё ничего не останется.       Если он сейчас промолчит, она уйдёт с этой верностью, как с чем-то само собой разумеющимся. Мысль о том, что она будет ждать, как заведённая пружина, год за годом сжимая в себе жизнь, — стала невыносимой. Лучше уж рискнуть, дать ей шанс — пусть даже ценой станет мысль, что она могла бы его забыть. Эта мысль кольнула ревностью, но была в тысячу раз милосерднее картины её застывшего ожидания.       Он выдохнул и наклонился так, чтобы она услышала, даже если сделает вид, что не хочет.       — Я передумал. Всё отменяется.       Рин подняла голову, не понимая, к чему это вообще относится.       — Сенку?       — Ты строишь каждый свой день вокруг меня. А я — самый ненадёжный человек в твоей жизни. Я могу не вернуться вообще.       — Никогда не говорила, что ты дурак, а сейчас скажу.       — Раз я дурак, то объясни, нахера ты эту курицу притащила?       Рин посмотрела в сторону, где копошилась птица.       — Жалко её, — она взяла Цаплю на руки. —Хотела отпустить, но… дурная она какая-то.       — Поздравляю. Теперь у тебя брат, деревня, я и депрессивная курица в придачу. То-то жизнь заиграет новыми красками.       Рин прижала курицу к лицу. Та попыталась вырваться, замахала крыльями — перья полетели в стороны, одно зацепилось за её волосы. Она не обратила внимания, просто крепче прижала. Курица затихла, повернула голову набок и уставилась на Сенку одним глазом. Укоризненно, будто он виноват.       — Сора спросил меня сегодня то же самое, — Рин опустила взгляд на курицу, чтобы не смотреть на него. — И я не ответила.       — Почему?       — Потому что правда не знаю. Делаю кучу дел. Но ни одно не моё. Везде понемногу, нигде до конца.       — Ты планировала найти своё дело, как только я найду нового врача.       — Я думала об этом.       — Когда в последний раз?       Рин отвела взгляд. Руки сами сжались в кулак, но курица в руках возмущённо пискнула, и пришлось ослабить хватку.       — Вот именно, — заключил Сенку. — Потому что некогда думать.       — Правда хотела бы. Но даже не пыталась ещё.       — Бесишь, — сказал он мягко. — Ты не догадываешься, какая ты сильная. Вырастила мелкого хорошим человеком сама, когда сама была ребёнком. Тащила всё на себе, не ныла.       — А что ещё мне было делать.       — Вот именно. Когда я смотрю на него, я вижу тебя. То, что ты в него вложила. А когда смотрю на тебя, вижу, что ты до сих пор не знаешь, кто ты для себя. И мне интересно, что будет, когда поймёшь.       Рин не сразу поняла, почему внутри вдруг стало тепло, неловко и приятно одновременно. Сенку не должен был уметь так говорить. Не он, который всех тащил за собой — в науку, в войну, в будущее. А её единственную почему-то не хотел втягивать в эту свою бесконечную войну за выживание.       Сенку протянул ей руку — ладонью вверх, как для сделки.       — Эти три года — твои. Ни мои, ни чьи-то. Найди своё дело. Не потому что нужно, а потому что тебе интересно. Я знаю, на что ты способна, даже если ты сама не понимаешь этого.       Рин переплела свои пальцы с его.       — Обещай, что попробуешь найти способ вернуться. Я тоже знаю, что ты способен делать невозможное, когда хочешь.       — Договорились. Оба попробуем.

***

      — В общем, сделка была такая. Я должен совершить технологическое чудо, над которым лучшие умы старого света бились десятилетиями, и сделать это на коленке, из палок и верёвок, — Сенку бросил на Рин взгляд, полный упрёка. — А она за это время как-нибудь соображает, зачем живёт.       — И как видите, — Рин с достоинством смотрела куда-то в стену, напрочь игнорируя его взгляд, — Результат пока никакой у обоих. Потому что обещание идиотское.       — Согласен. Идиотское обещание.       — Я про своё говорю.       — А я про своё.       Ген и Минами внимательно дослушали и теперь молча смотрели на двух взрослых умных людей, которые умудрились запутаться в простейшей вещи, зато огрызаются синхронно и не замечают, как похоже это выглядит на семейную сцену со стажем.       — Так, я правильно понял? — Ген сел ровнее, забыв о собственном трауре. — Вместо того чтобы решать проблему вместе, вы полгода не могли признаться, что оба облажались?       Ни один из них не ответил. Ответ и так был написан у обоих на лицах: да, мы мастерски откладывали решение, пока не получилось вот что — полный ноль прогресса и максимум самообмана.       — Если бы вы сказали всё это раньше, мы бы уже давно разобрались. И с ракетой, и с твоим... — Минами кивнула на Рин, — кризисом идентичности.       Рин качала ногой, скрестив руки. Нога Сенку начала делать то же самое в такт её движению. Возражать было нечего, так что они просто сидели и качались, как два виноватых метронома.       — Чё молчите?! — Ген хлопнул в ладоши.       — Да поняли, поняли... Лошары мы, а не вы.       — Ну раз поняли, — Ген откинулся назад, — тогда рассказывайте, что собираетесь делать. Ты, — он ткнул пальцем в Рин, — начинай.       — Понятия не имею. Но пока думаю — делаю остальное. Одно другому не мешает.       — Ещё как мешает.       — Зато время зря не уходит.       — Твоё уходит вообще-то. Глаза не закатывай мне тут, — Ген закатил свои. — Вот скажи мне. "Для себя" — это вообще в твоём словаре есть?       — А это обязательный пункт?       — Да ради всего святого, Рин! — Ген почти взвыл, но скорее от усталости, чем от злости. — У тебя простейший план: заниматься ерундой, пока ерунда не кончится. Я так всю жизнь живу. Попробуй.       — Он прав.       — Ты вообще молчи, — Ген повернулся к Сенку, — что собираешься делать с ракетой?       — О, хочешь про ракету? — Сенку приподнял бровь. — Давай про ракету. Сейчас она одноразовая — взлетела, довезла, упала, конец истории. А возвращаемая — это в три раза больше систем, в пять раз больше деталей и в десять раз больше головной боли.       Он встал с дивана.       — Ну раз вы так настаиваете — пойду обрадую народ. Скажу, что пахать теперь будем в три раза больше. Посмотрим, что они на этот счёт думают.       — Ой, про уведомить всех. Я уже.       Сенку сел обратно.       — Я тебе как другу расскал, а не как городскому глашатаю. Это поэтому на улицах пусто?       — Ну да-а, — Ген усмехнулся краем рта и смутно повертел в пальцах салфетку. — Просто Хром очень впечатлился. Сгрёб всех, кто хоть раз держал в руках отвёртку, закрылся с ними и что-то обсуждает. Нас с Минами тут кинули.       — Потому что мы больше плакали, чем помогали. Гуманитарии, что с нас взять, — добавила Минами без обиды. — Ладно, хватит про нас. Ракета, дело, планы — это всё потом. Мы поможем. Но не раньше, чем вы помиритесь.       — Чего?       — Миритесь сейчас же!       Наглость, конечно, невероятная — читать им нотации, когда сами в отношениях разбираются как рыба в велосипеде, но делать было нечего. Эту драму, помноженную на драму, надо было заканчивать.       — Извини за дверь, — Рин первая начала. — Это я погорячилась. И что обиделась, когда ты сказал правду.       — Извини, что сказал правду так, будто ты виновата. Проблема с рутиной решается за неделю, если подумать. А я просто высказался и пропал на полгода, — Сенку покосился на неё, потом протянул руку. — Мир?       Она секунду смотрела на эту руку, потом взяла.       — Мир.       — Целуйтесь теперь, — потребовал Ген.       — Можно без зрителей? — спросила Рин.       — Нельзя, — он сложил руки на груди. — Мы пострадавшая сторона. Нам положена компенсация.       — Странные у тебя фетиши...       Сенку повернулся к ней. Рин повернулась к нему. Он положил руку ей на плечо, но как-то криво, и пришлось переложить. Рин наклонила голову влево, Сенку тоже наклонил влево, оба дёрнулись вправо, снова не туда. Наконец он просто наклонился вперёд, она зажмурилась, и поцелуй случился — мимо губ, куда-то в угол рта. Сенку отодвинулся, Рин открыла глаза. Закончили.       — Это что сейчас было? — Ген почувствовал себя оскорблённым лично.— Я впервые вижу, как вы целуетесь, и это самое жалкое зрелище в моей жизни.       Минами расхохоталась.       — Я так в детском саду целовалась, — она еле выговаривала слова. — В пять лет. И там было больше страсти.       Сенку и Рин молчали. День вымотал их настолько, что даже возмущаться не хотелось. Хотелось, чтобы эти двое ушли и оставили их в покое.       — Вы там скоро? — Сенку приподнял бровь.       — Ой, не могу, — Минами помахала рукой перед лицом. — Простите. Простите, правда.       — Много смеёшься для человека без хирурга, — Рин откинулась на спинку дивана. — Вот об этом бы думала.       — Мне можно, — она отмахнулась. — Я, может, через месяц умру. Имею право посмеяться напоследок. Сенку хоть космос увидит, а я — потолок операционной, и то если доживу.       — Доживёшь, — Ген поднялся и потянул её за руку. — И операция будет, и хирурга найдём. Ясно? А я напишу Луне. Сегодня же. Скажу всё как есть — что жду её тут, что хочу видеть её рядом, а не где-то там, где я её даже обнять не могу. Что отношения на расстоянии — это прекрасно звучит в романах, но в реальности я схожу с ума, сижу страдаю и жду у моря погоды. Так не пойдёт.       — Ты молодец, — Минами хлопнула в ладоши и лучезарно улыбнулась. — А я тогда не буду расставаться с Оливером. Это же глупо. Он очень умный, он даже один справится с операцией. Буду верить в него. И в себя тоже. До самого конца.       — Минами-чан, — Ген прижал руку к груди, — я горжусь тобой. Мы оба сегодня выросли как личности. Пошли. Дел невпроворот: у меня письмо писать, у тебя — парня не бросать. Потом ещё с этим двумя надо разобраться.       Они оба повернулись к дивану.       — Мы уходим по делам, — Ген поднял палец. — Вернёмся завтра. Всего один день ничего не делайте без нас. Никаких прорывов в самопознании без терапевтической поддержки, никаких ссор, никаких полётов на Луну без одобрения всех причастных. Просто сидите тут и ждите. Поняли?             — Хорошо, — сказали оба одновременно, даже не пытаясь возражать.       Ген насторожился. Такого послушания он не ожидал, но поверил. Вышел, Минами следом. За стеной слышалась возня — одевались, собирались. Сенку и Рин сидели молча, и обрывки разговора долетали сами:       — Я придумал им подарок на свадьбу.       — Какой?       — Книжка про половое созревание. Издание для младшего школьного возраста. "Это мальчик. Это девочка. Они держатся за руки."       — Может, камасутру?       — Ты больная? После того, что мы видели? Им рано. Вот когда выйдут на пенсию — подарим камасутру. Пусть развлекаются на старости лет.       — Четыре года. Четыре. И целуются так, будто им мама сказала "ну давай, поцелуй бабушку в щёчку"...       Ушли.       — Ну… — начал Сенку и замолчал.       — Ну да, — Рин сползла ниже по дивану, сладко зевнула, прикрыв рот ладонью, и глаза сами нашли Сенку.       Свет из окна падал сбоку, и она видела всё: резкую линию челюсти, ресницы, губы, которые она целовала тысячу раз и хотела целовать ещё. Он прикрыл глаза, откинув голову на спинку дивана, и она могла смотреть сколько хочет, хотя знала там всё наизусть. Столько огня в человеке, который уверен, что он изо льда.       Он хотел на Луну — это его мечта, и она никогда бы не встала между ним и мечтой. Но он не хотел там оставаться. Не выбирал умирать вдали от всего, что любил. Одно не отменяло другого. Она точно знала, что он хотел обратно. К ней. Ко всему, что они вместе сделали с командой. Ко всему, что было между ними двумя, когда никто не видел. И именно поэтому она не могла смириться с тем, что он улетит и не вернётся. Это не его выбор.       — Хочешь робота-гуманоида? — Сенку резко оторвался от дивана и уставился вдаль комнаты.       — Чего?       — Домашний человекоподобный робот. Искусственным интеллектом управляется. Представила себе?       — Нет, — сказала Рин и тут же улыбнулась. — Но продолжай.       — Метр восемьдесят ростом. Голова, туловище, две руки, две ноги. Корпус металлический. Лицо... условное. Камеры вместо глаз.       — Без лица? Это же жутко!       — Поверь, с человеческим лицом они ещё хуже выглядят.       — Сенку! — она закрыла лицо ладонями, смеясь. — Я просыпаюсь, захожу на кухню, а там стоит... безликий металлический человек и… ждёт указаний?       — Ну почему сразу ждёт, — Сенку пожал плечами. — Может, он уже печь растапливает. Или воду носит. Или грядки пропалывает — сама решишь.       — Ты серьёзно хочешь заставить робота полоть грядки?       — Тебе чё не нравится-то?       — Не взбесится?.. — Рин убрала ладони, смотрела на него. — Глупый вопрос, но мне жалко его уже, там столько дел. Вдруг ему надоест.       — Может восстать, но это в лучшем случае через лет десять. К тому времени успеем припахать его по полной. Хочешь такого?       — Хочу возвратную ракету, — сказала Рин уже спокойно и очень определённо.       — Тогда хотя бы прачечную.       — Космодром важнее. Прачечная подождёт.       — Ничего она не подождёт. У меня уже схема в голове. А ты пока придумай, чем меня удивишь.       Рин потянулась к Сенку, нашла его руку и переплела пальцы со своими. Он ответил сразу, даже не посмотрел — просто сжал в ответ, точно и привычно.       — Всё равно от нас уже мало что зависит, — она покосилась на дверь, где тихо. Ген с Минами то ли ушли, то ли затаились. — Все решили всё за нас. Умирать нельзя, ссориться нельзя, грустить нельзя, хлопать дверьми нельзя. Ничего нельзя.       — Угу. Нас даже не спросили, хотим ли мы быть счастливыми.