Рациональные люди

      — Смотрю на людей, — Сенку шёл впереди и не торопился, — и кажется, будто они думают, что худшее позади, хотя это не так.       — Может, им нужно это, — Рин игриво пнула снежок и посмотрела на Сенку. — Хоть на время сделать вид, что опасность ушла.       — А я не умею так. И понимаю, что экипаж рискует не только не вернуться. Рискует столкнуться с тем, чего мы не понимаем.       — Да все это знают. Кто-то откажется. Кого что-то держит здесь. Семья, привязанности, страх... Но будут добровольцы. Всегда есть те, кто готов рискнуть.       — Потому что на кону человечество, продолжил мысль он. — Даже если то, что нас там ждёт, окажется фатальным — альтернативы нет.       — Нас, — тихо повторила Рин, глядя на снег. — Ты ведь и правда уже решил.       — Решил. Но не потому, что хочу жертвовать собой. Мне… любопытно.       Рин резко остановилась посреди дороги. Сенку прошёл ещё шаг, обернулся — она стояла, смотрела на него с таким выражением лица, будто только что услышала что-то совершенно новое.       — Расскажи.       Сейчас ей правда было интересно. Космос, Луна — она никогда об этом не думала всерьёз. И самой стало странно, что ей действительно хочется услышать дальше.       — Мне нравится слушать, как ты про космос говоришь. Через тебя я вижу то, до чего сама не дотянулась бы, — объяснила она. — Для меня что окаменяющее устройство, что фонарик — одно и то же.       — Да они реально похожи.       — Ну не из-за фонарика же ты летишь, — она сделала шаг ближе. — Изволь объяснить мне, что там на Луне такого, что умереть ради этого готов.       Сенку не ожидал — это читалось в каждом выражении его лица. Он посмотрел на её спокойное лицо, никакой попытки спорить, ни намёка на осуждение. Она правда хотела знать, но не чтобы переубедить. Не чтобы понять, как его остановить. Просто чтобы увидеть то, что видит он.       — Мы впервые столкнулись с чем-то таким. Что это? Как устроено? Почему? У меня куча вопросов. И даже если это будет мой последний вопрос к Вселенной — я хочу задать его сам. Не отдам это никому... Возможно, это просто эгоизм.       — Нет, — сказала Рин. — Это ты. Просто ты. И я всё равно не скажу, чтобы ты остался.       Он ничего не ответил сразу, только сильнее сжал её руку в своей.       — Стоило бы тебе попросить — и я бы остался.       — А если бы остался — ты бы собой не был. Именно поэтому я не прошу.       Наверное, поэтому он ей первой рассказал и не ошибся. Единственная, кто мог остановить — и единственная, кто не станет.       Холодный воздух обжигал щеки, а Сенку будто не замечал, всё ещё смотрел куда-то вверх — на тонкую полоску облаков, проходящую над крышами. Рин тоже подняла голову… но через секунду её взгляд опустился обратно на дорожку под ногами, на следы от их шагов, на дом напротив. Вдохнула запах дыма из чьей-то печки, услышала далёкий лай — всё очень близкое, понятное.       Они подошли к её дому. Свет из окна ложился на ступеньки, снег тихо потрескивал под подошвами. Рин встала на первую ступеньку крыльца, теперь они смотрели друг на друга почти на одном уровне.       — Спокойной ночи, — сказал Сенку.       Рин наклонилась чуть вперёд — внимательно, почти изучающе — и провела взглядом по его лицу, по инею на его ресницах.       — Щёки ледяные. И руки такие же, да? — она посмотрела ему в глаза. — Пойдём, отогреешься.       — Если я отморожу пальцы, придётся отложить ракету лет на пять, — Сенку чуть усмехнулся. — Так что да, пойдём.       Рин взяла его за руку и потянула к двери.       Внутри было тихо и тепло. Все уже спали, только одна тусклая лампа горела на столе, отбрасывая тёплые тени на стены. Сенку остался у входа, держа Цаплю на руках, посмотрел на стол. Там стояла поделка: кривоватый кораблик и рыбный скелет, приделанный на палочки, будто плывёт. В темноте выглядело зловеще.       Рин подошла ближе, сбрасывая с шеи шарф.       — Смотри, как страшно в коробке выглядит... — она сняла пальто, повесила на спинку стула и сразу взялась за бутыль с гелем. Повертела в руках, прочитала этикетку, понюхала.       Сенку наблюдал за ней с прихожей. Потом посмотрел на птицу, на кораблик — и настроение у него вдруг поднялось так, что стало почти невозможно скрывать. Он аккуратно отложил птицу в тёплый угол, подошёл ближе и облокотился ладонью о стол:       — Поставишь чай? Я сам доделаю.       — Давай, — Рин скрылась за перегородкой, шаркая носками по полу.       Сенку проводил её взглядом, дождался, пока дверь закроется, и дал себе роскошь улыбнуться шире — как обычно не улыбался при людях. Почти мальчишески.       Он вытащил из кармана маркер. У Сенку с собой маркер был всегда. Подтянул к себе кораблик, прикинул место на борту, прищурился и с умным видом вывел пенис на борту.       — Опять заставишь сестру ночью за песком бегать — следующий подарок сделаю ещё интереснее, — пробормотал он себе под нос, еле сдерживая смех.       Переложил кораблик и всё из коробки в аквариум и расставил композицию, как было. Смешал гель с синим красителем, дождался, пока оттенок станет нужным, и начал заливать, позволяя вязкой жидкости обтекать детали. Когда закончил, довольно посмотрел на свою работу. Рин как раз вернулась с двумя чашками:       — Ты чего там улыбаешься?       — Ничего.       — Ого! — она подошла ближе, заглянула через его плечо. — Как красиво, Сенку! Дай посмотрю...       Он сразу ладонью её оттеснил:       — Не трогай. Испортишь всё.       — Да дай посмотреть!       — Нельзя. Потом.       Он резко взял аквариум, вынес на подоконник и повернул так, чтобы борт кораблика… ну, с рисунком… смотрел в сторону окна.       — Надо, чтобы на холоде застыл.       — Ладно, — Рин протянула ему чашку. — Твой чай. И… спасибо, что помог.       Она села на пол рядом с печкой, обхватила кружку ладонями и наблюдала, как Сенку возится с аквариумом на подоконнике, поворачивая его под каким-то особым углом. Он отошёл от окна и сел рядом с ней, всё ещё с этой идиотской улыбкой, которую явно пытался спрятать и не мог.       — Ты чего такой довольный?       — Я? Просто поделка красивая.       Рин окинула взглядом комнату, пытаясь понять, что она пропустила. Стол как стол. Поделка на подоконнике. Цапля шуршит в углу. Ничего странного. Но Сенку продолжал улыбаться в свою кружку так, будто знал что-то, чего не знала она, и это было невыносимо.       — Ты что-то сделал.       — Я много чего сделал. Залил гель, смешал краситель, поправил композицию... Человечество почти спас, кстати.       — Не это. Что-то ещё.       — Не представляю, о чём ты.       Он отпил чай с таким невинным видом, что Рин захотелось его придушить. Она толкнула его плечом, он качнулся, но не пролил ни капли, только ухмыльнулся шире.       — Я точно знаю, что ты что-то сделал, и мне нужно доказать это.       Сенку посмотрел на неё с выражением оскорблённой невинности, которое ему совершенно не шло, и демонстративно поднял руки вверх.       — Пожалуйста. Обыскивай. Ничего не найдёшь всё равно.       Врал, конечно, и Рин придвинулась ближе, запустив руку ему в карман рубашки. Вытащила маркер. Чёрный, перманентный. Отложила его в сторону и полезла во второй карман, почти нависая над Сенку. Транспортир. В том же кармане пальцы наткнулись на что-то квадратное в фольге, и она почти легла ему на колени, пытаясь достать до дна. Презерватив упал рядом с транспортиром и маркером. Несколько секунд она смотрела на свои находки, потом подняла глаза на Сенку.       — Интересный набор. Это три грани твоей личности?       — Наука, творчество и любовь. Три кита, на которых держится моя жизнь.       Рин рассмеялась громче, чем хотела, и тут же зажала рот рукой, вспомнив про спящих за стенкой. Согнулась и уронила голову ему на ноги. Сенку запустил пальцы ей в волосы и ждал, пока она отдышится. Лишь посмотрел на неё сверху вниз и почувствовал странную, густую нежность. Потому что она лежала у него на коленях и давилась смехом из-за набора выживего в его кармане. Потому что после всего, что он сегодня отдал — слов, страхов, себя — она не стала держать его, не стала останавливать, а просто осталась. Рядом, тёплая, открытая, его без условий и требований. Потому что отпустила его так просто, и от этой лёгкости вдруг захотелось сделать ровно противоположное — удержать, схватить, не отпускать вовсе.       Рука сама двинулась ниже по волосам, к шее, обогнула ухо. Кончики пальцев прошлись по её скуле. Он взял её за подбородок, поднял к себе, и поцеловал сразу, не давая ни секунды на лишние телодвижения.       Первые секунды она ещё думала. Про то, что смешно, что неожиданно, что надо бы отстраниться и спросить "ты чего", а потом его язык скользнул глубже, и думать стало нечем. Тёплые, чуть шершавые руки забрались под свитер, легли на голую спину. Она вздрогнула от контраста и прижалась ближе, сама не понимая зачем. В животе потянуло, сладко и пусто, потому что одного поцелуя было уже до смешного мало.       — Тише, — выдохнула она ему в губы, но сама же снова потянулась за поцелуем. — Все спят.       — И что с того? — его язык скользнул глубже, и она услышала собственный стон — тихий, жалобный, совсем на неё не похожий.       Она тут же тихо рассмеялась, зажимая рот рукой:       — Сенку!       — Тихо, — передразнил он и нежно зарылся носом ей в шею. — Все спят же.       Щекотно. Рин тихо хихикнула, попыталась оттолкнуть его голову, но он только крепче прижал её к себе, чтобы её возня быстро потеряла смысл. Она ещё пару секунд упрямо ёрзала в его руках и замерла, уткнувшись ему в грудь.       — Пошли ко мне.       — Конечно. Пошли, — Рин повернулась в его руках, посмотрела снизу вверх. — А курицу куда?       — Запеки её.       — Нельзя!       — Ладно-ладно. Сейчас разберусь с твоей курицей.       Сенку выпустил её из рук, встал и прошёл в прихожую. Одной рукой он поднял птицу, что сонно моргнула, и направился к дальней двери. Рин вскочила следом:       — Ты что делаешь?       — Сейчас увидишь.       Сенку распахнул дверь в комнату Соры и, не раздумывая, швырнул курицу внутрь. Та с возмущённым кудахтаньем шлёпнулась куда-то на кровать. Из темноты донеслось сонное "Мммчё..."       — Всё, — Сенку захлопнул дверь и повернулся к Рин с довольным видом. — Пошли ко мне.       Рин стояла в ступоре.       — Ты только что... швырнул курицу в спящего ребёнка.       — Они присмотрят друг за другом.       Сенку схватил её за руку и потащил к двери, не дав опомниться. Рин еле успела влезть в ботинки — один зашнуровала, второй нет — и они уже были на улице. Холод ударил сразу, будто кто-то плеснул ледяной водой в лицо. Третий раз за ночь. Та же дорога, тот же скрипящий под ногами снег, тот же фонарь на углу, который мигал ещё в первый раз.       Рин тряхнула ногу с незашнурованным ботинком, чувствуя, как снег сразу залез внутрь, и думала, что это уже даже не злость и не шок — это какой-то новый уровень абсурда. Сенку шагал рядом так, будто всё происходящее было абсолютно нормальным: мотаться туда-обратно до рассвета, швырять куриц в детей, якобы случайно держать в кармане презерватив и делать третий круг по деревне в мороз.       Он затащил её в мастерскую почти рывком. Дверь хлопнула, холод ударил в спину, и Рин даже не успела оглядеться — Сенку уже тянул её к дивану. Упал на него, дёрнул её на себя, и Рин села сверху, колени по обе стороны от его бёдер.       Холодно. Везде холодно — его руки, её щёки, воздух вокруг. Но там, где они касались друг друга, уже разгоралось тепло.       — Сенку, — поцелуй стал глубже, медленнее. Она сместилась, окончательно придавив Сенку, и он почувствовал, как холод дивана под ним резко контрастирует с её телом. — Не думай.       — О чём?       — Ни о чём. Ни о том, что будет, ни о том как надо было сделать... — она провела пальцами по его щеке. — Просто будь здесь. Со мной. Ладно?       Её губы спустились на его шею, пальцы уже начали расстёгивать его рубашку, но Сенку перехватил её запястья.       — Тогда не будем торопиться, — он накрыл её руки своими, остановил. Она подняла голову, посмотрела вопросительно. — Сегодня не хочу.       Поцелуи коснулись его ключицы, ниже, и ниже, и он закрыл глаза. Её руки на его груди. Его руки на её бёдрах. Тепло там, где кожа касалась кожи, и мурашки там, где не касалась. Она целовала его шею, он чувствовал горячее дыхание, кончик её языка — и понимал, что никогда, никогда не хотел бы, чтобы кто-то другой видел её такой. Слышал звуки, которые она издавала, когда рядом был только он.       Рин потянула свитер через голову, сжавшись от холода. Он тут же перехватил край одежды, бросил в сторону. Накинул плед, укутал, притянул к себе.       Моя. Только моя. И мысль о том, что кто-то другой мог бы касаться её также — он не дал ей закончиться. Задавил. Спрятал туда, где хранил всё, на что не хотел смотреть.       Он наклонился близко к ней, вдохнув тёплый запах её кожи. Слова у него всегда находились. Убедительные, правильные, логичные. Он сам в них верил, когда говорил. А сейчас, глядя на неё в тусклом свете лампы, на её голые плечи, на то, как она смотрит на него — только на него — он понимал, что врал и ждал, не признаваясь себе, что она пошлёт его к чёрту с этим благородством.       — Ещё кое-что забыл сказать.       — Что именно? — Рин провела пальцами по его затылку, чуть запутываясь в волосах.       — Я люблю тебя. И, если честно… — он замолчал, уткнулся обратно ей в плечо. — Это на десять миллиардов процентов лучшее, что со мной случалось здесь. Правда.       — Редко ты такое говоришь.       — Могу чаще, если хочешь, — он усмехнулся, не поднимая головы. — Просто с первого раза ничего не изменилось, вот и не повторял.       — Экономный ты, — сказала она и тут же украла ответ поцелуями. — Тогда повтори, когда вернёшься. Хочу услышать ещё раз.       Висок. Бровь. Закрытое веко — он зажмурился, и её губы щекотно прошлись по ресницам. Кончик носа. Щека. Уголок рта. Каждый поцелуй — маленький и мягкий, как точка в конце фразы.       Она осталась так, близко, почти навалившись, и он вдруг отчётливо понял, насколько ему это нравится. Как она сидит на нём, как тянется, как трогает без спроса — и он не только не возражает, а сам держит, подстраивается. Сенку вообще не был тактильным, и позволял это только ей.       Хотелось ближе. Хотелось везде только её.       Он повернулся к ней и наклонился вплотную. Язык вошёл настойчиво. Рин впилась ему в плечи и приятнула.       Да, вот так, ближе.       Он перехватил, смял, развернул в руках — и в следующую секунду она уже оказалась спиной к дивану, утонув в пледе. Ноги разошлись, и он оказался между ними, стоя на коленях на полу. Через одежду Рин ощутила всё напряжение, всё желание, что он сдерживал весь вечер. Твёрдый, горячий даже сквозь ткань. Она качнула бёдрами, прижимаясь сильнее, и внутри отозвалось сладкой пульсацией. Хотелось без этих слоёв ткани между ними, хотелось кожа к коже, хотелось почувствовать его внутри. Бельё было мокрым насквозь, и ей было уже всё равно, знает он об этом или нет.              — Снимай уже, — выдохнула она.       — Сама.       С лёгкой улыбкой Рин медленно потянулась к его брюками. Пальцы расправились с пуговицей, дёрнули молнию вниз. Она погладила его через ткань, скользя вверх-вниз едва ощутимо, и от этой нежности хотелось выть.       Она стянула одежду ниже, освобождая член полностью. Провела ладонью по всей длине уже без ткани между ними, сжимая на каждом движении. Большим пальцем задела головку, размазала выступившую влагу.       — Сам просил не торопиться, — Рин поймала его взгляд, усмехнулась.       — Просил, — он откинул голову назад, закрыл глаза. — Пользуйся. До утра далеко.       Воодушевлённая щедрым разрешением, она тут же села, подогнув ноги, и снова накрыла его губы очередными поцелуями. Руки сомкнулись на его шее, пальцы запутались в волосах, не давая отстраниться. Он ответил сразу. Обнял, провёл ладонями вдоль позвоночника, нашёл застёжку лифчика и справился с ней одним касанием. Ткань ослабла, и он сам стянул её, отбросил куда-то в темноту. Руки тут же нырнули под пояс юбки, потянули вниз совсем чуть-чуть. И замерли.       Рин почувствовала его улыбку прежде, чем увидела. Она оторвалась от его губ и посмотрела на него. Он ждал, чуть склонив голову набок. Глаза в полутьме казались чёрными, и в них читалось всё — и нетерпение, и желание, и тихое: это тоже сама.       Она закусила губу, сдерживая улыбку, и медленно опустила руки к юбке, пока Сенку следил за каждым движением. Одежда упала на диван, и Рин переступила через неё.       — Доволен? — она торжественно выпрямилась перед ним — именно так, как он и ждал.       Правой рукой Сенку обвил хвост её волос, намотав на кулак.       — Знала бы ты, что у меня в голове последние полчаса, — он потянул её за волосы, запрокидывая голову, — не стояла бы такая безмятежная.       Слова разошлись теплом по рёбрам, ниже, туда, где всё отзывалось быстрее мысли. Сильная хватка в волосах ощущались слишком отчётливо, и от этого тело становилось послушным, как будто уже решило за неё. Хотелось не двигаться, не говорить, просто закрыть глаза и позволить этому ощущению предвкушения происходить.       Рин утонула в поцелуе раньше, чем успела подготовиться. Глубокий, медленный, он забирал воздух и мысли. Каждое движение языка отзывалось внизу живота, каждый рывок за волосы посылал искры по позвоночнику. Рин прижималась к нему, пытаясь получить больше, быстрее, но он держал её на месте. Растягивал удовольствие, пока она сходила с ума в его руках.       Она ненавидела эту его выдержку. Ненавидела и хотела ещё.       — Осталось немного, — сказал он ей в губы, не отпуская.       Рин кивнула, не споря. Полезла рукой к карману его рубашки, нашла нужное почти на ощупь. Презерватив был там, где она его оставила. Она зажала упаковку в руке и потянулась к первой пуговице. Почти справилась с половиной, когда его язык обвёл её сосок, и пальцы дрогнули. Справилась с остальными, когда он прикусил, и чуть не оторвала последнюю к чёрту. Рубашка упала на пол, и Рин уже не помнила, как её сняла. Помнила только его руку меж бёдер, что нашла нужное место, и собственный стон, застрявший в горле.       Она поймала его взгляд, пытаясь сфокусироваться сквозь туман в голове. Внизу живота тянуло так, что хотелось скулить. Она сжимала ноги, пытаясь унять это ощущение, но становилось только хуже.       — Если ты продолжишь, я уже сейчас... — голос сорвался, когда он слегка надавил сильнее.       Сенку бессовестно улыбнулся, полностью игнорируя предостережение, и взял её руку, ту что с презервативом, положил себе на живот и отпустил.       Упаковка треснула под её пальцами. Рин обхватила член, повела рукой вниз, и одновременно палец снова лёг на клитор, а два других двигались внутри. Она раскатывала латекс, когда он добавил ещё. У Рин подкосились колени. Она уткнулась лбом ему в плечо, вцепилась в его руки, пытаясь остановить.       — Сенку, я серьёзно.       — Можно и не один раз, — его голос был у самого её уха. — Я никуда не тороплюсь.       Его руки нырнули ей под колени, согнули ноги, надавили — и она скользнула вниз по дивану, оказавшись под ним полностью.       Сенку вошёл в неё одним движением, глубоко, до самого конца. Рин всхлипнула. Он не стал ждать. Толкнулся снова, сильнее. И ещё, и ещё без передышки. Каждый раз вжимался в неё до конца, каждый раз таз давил на клитор. Слишком много. Слишком хорошо. Она была на грани ещё до того, как он начал, а сейчас хватило нескольких движений, и волна оргазма накрыла её. Она сжалась вокруг него, задохнувшись его именем.       Он остановился внутри неё, давая передышку. Или себе, или ей — Рин не знала. Она лежала, раскинувшись. Волосы превратились в спутанный ком на спинке дивана. Она смотрела на него сквозь ресницы, на его сжатую челюсть, на жилку на шее. Не продержится долго. Точно не продержится.       Сенку вцепился в спинку дивана, слегка наклонился, закрыв её собой, и губы нашли её в долгом поцелуе, в котором было сразу и желание, и контроль, и сладкое дразнение.       Как умудряется одновременно держать её так крепко и касаться так нежно?       Он снова внутри, весь, до упора, и её мигом залило горячее пульсирующее тепло. Глубокое и тяжёлое, а затем мягкое и ласковое, — так, что ей показалось, что каждая часть её тела отзывается на это движение. Раз за разом движение пронзало изнутри через шею, плечи, и даже кончики пальцев, давая ясно осознать, что она снова медленно и неотвратимо поднимается к краю.       Он всё знал про неё, знал, как она любит, когда он такой, пользовался этим безжалостно и получал удовольствие. Не отводил взгляд — смотрел, как тихие стоны срываются с губ после каждой фрикции, как ногти впиваются в плечи, в волосы, в плед. Слова вылетали сами, бессвязные, жалобные:       — Ещё... — она сама не узнавала свой голос. — Ещё, не останавливайся.       Он и не собирался. Ускорился, вбился в неё так, что из головы вылетело всё, кроме его имени.       Когда Рин снова обессилела в его объятиях, а с кончика языка сорвался громкий вдох, он ощутил это целиком, будто специально собирал маленькие искры удовольствия. Собственная выдержка разожгла сначала до предела, заставляя теперь сгорать вместе с ней. Он толкнулся глубже и кончил с тихим хрипом, позволив себе раствориться в этом вместе с ней, и тут же поймал в её поцелуе. Всё было его: покорная, поддатливая, настолько возбуждённая, что больше ничего вокруг не имело значения.

***

      — Извращенка, — Сенку предъявил это громко.       Рин лежала на нём, расплавленная, и не могла вспомнить, как двигаться. Всё тело гудело, в голове было пусто и хорошо.       — Это почему ещё? — выдавила она.       — Ты стонала громче, когда я держал тебя за волосы. Простая корреляция.       Рин промычала что-то в его кожу и отвернулась, но он успел заметить — щёки розовые, губы кусает, чтобы не улыбаться.       — Это ты меня довёл, — пробормотала она в его грудь.       — Я? — он усмехнулся, руки прошлись по её волосам. — Я просто делал то, что ты просила. Громко просила, между прочим.       Она хотела сказать "неправда". Или "ты преувеличиваешь". Но вместо этого фыркнула ему в грудь, и фырканье превратилось в смех. Крыть было нечем.       — Будешь использовать это против меня?       — Иногда.       Они так и остались лежать на диване, не меняя позы, будто любое движение могло спугнуть это редкое чувство покоя. Лёгкость продержалась недолго — мысли снова стали тяжёлыми, как будто кто-то незримо положил их обратно в голову. Рин смотрела в потолок и снова пыталась представить полёт. Что он будет где-то там, вне всего привычного среди серых кратеров и безмолвия, где всё кажется чужим.       — Ты боишься? — спросила она тихо.       — Чего именно?       — Того, что там будет. За себя.       — Нет. За себя — нет. Я за тебя переживаю.       — А я за тебя.       Его рука на её спине. Дыхание под щекой. Всё такое простое, такое обычное. Тепло кожи, тишина комнаты, ночь за окном. И тень, которая никуда не уходила. Которая лежала на всём, что между ними было. На каждом дне, на каждой ночи, на каждом "люблю тебя", сказанном и несказанном. Отсчёт, который не останавливался никогда, даже когда они молчали, даже когда не думали о нём. Каждое мгновение казалось одновременно простым и абсолютно невозможным. Взятым в долг у чего-то огромного, что рано или поздно придёт за своим.