Рациональные люди

      Сора брёл уже добрый час, или вечность, по ощущениям ног.       Сначала был тёмный лес с деревьями, которые смыкались над головой так плотно, что казалось, будто идёшь по тоннелю. Снег хрустел под сапогами, ветер норовил залезть под воротник, а солнце только-только поднималось из-за голых елей, будто тоже не особенно хотело вставать.       Потом лес кончился, и начался спуск. Сора перешёл реку по шаткому мостику, сколоченному из досок, которые скрипели под весом. Остановился на середине, посмотрел вниз. Лёд был мутный, молочно-белый, местами треснувший. Интересно, он выдержит, если попрыгать на нём?       Дальше он шёл по полю, огромному, плоскому, бескрайнему. Снег здесь лежал ровным ковром, местами сдутый ветром до голой земли. Сора насвистывал что-то бодрое и не совсем в такт, пинал сугробы, проверял глубину и время от времени философски рассуждал с воронами, сидящими на ветках.       — Вот вы летаете, где хотите, — говорил он одной, особенно наглой, — а я тут стараюсь. Ради светлого будущего, между прочим!       Ворона ответила глухим "карр".       Дальше был перелесок, лес, и снова перелесок — с каждым шагом снег становился глубже, ветер крепче, но настроение у Соры почему-то только улучшалось. Может, потому что было утро, и казалось, будто всё лучшее только впереди. Он засмеялся, поймал снежинку языком, сунул руки поглубже в карманы и решительно зашагал дальше, туда, где среди белизны уже смутно вырисовывались силуэты построек.        Деревянный ровный забор появился первым. Сора провёл по нему рукой, идя вдоль. За ним виднелись крыши, трубы, из которых шёл дым. Дорожка под ногами была уже шире, ровнее, будто сама приглашала идти быстрее. По краям стояли скамейки, занесённые снегом. Сора прошёл мимо одной, потом второй. На третьей сидел старик в шапке, курил трубку. Кивнул Соре. Сора кивнул в ответ.       Дальше дорога раздвоилась. Сора свернул направо, туда, куда всегда. Мимо длинного здания с большими окнами, мимо ещё одного забора, мимо ворот, над которыми висела табличка, наполовину засыпанная снегом.       Красная куртка охранника тут же бросилась в глаза.       — Доброе утро! — бодро крикнул Сора, запыхавшись. — Я не опоздал?       Дядя посмотрел на него с жалостью.       — Сегодня занятий не будет, парень. Школа закрыта.       — Как закрыта? Почему?!       — Ты видел, сколько градусов на улице? Всех домой отправили. И остальным передай, если встретишь по дороге.       Сора оглядел заснежённые двери. В голове быстро промелькнули пройденные километры...       — Ладно, — наконец сказал он. — Прекрасно. Просто супер.       — Можешь завтра попробовать.       — Спасибо, я, может, сразу в апреле попробую.       Сора пошёл обратно. Мимо забора, мимо скамеек, мимо старика с трубкой, который на этот раз даже не поднял головы. Дорожка сузилась, превратилась в тропинку. Город остался позади. Лес. Поле. Речка. Мостик, который скрипел точно так же. Ещё один лес.       Он больше не пел, снежки пинать тоже не хотелось.

***

      Дверь с глухим стуком хлопнула, и в дом ввалился Сора. Весь в снегу, щеки алые, нос ледяной, сапоги по пути успели собрать пару килограмм снега. Он шумно выдохнул, и изо рта пошёл пар — будто маленький дракон вернулся с охоты.       Внутри было жарко, печка гудела, воздух был тёплый, почти душный после мороза.       — Ты чего так быстро? — выглянула Рин.       — Занятия отменили, — сообщил Сора, бросая шапку на скамью.       — Почему? — не понял Камуи, который возился у печки с дровами.       — Холодно типа, — Сора скинул куртку, повесил на крючок. — Как будто через лес туда-обратно идти было тепло...       — Всего-то минус десять, — Камуи подкинул ещё одно полено в огонь, прикрыл дверцу. — Бездельничать что ли теперь?       — Вот именно, — пробормотал Сора.       Рин подошла ближе, обняла брата за плечи.       — Ну и ладно, раз уж отправили, не расстраивайся. Грейся. Кушать хочешь?       — Нет, — отозвался он, но всё равно послушно сел за стол.       — Хотя бы чай попей, — Рин поставила перед ним кружку с заваркой. — А уроки ты все сделал на завтра?       — Ага.       Она пошла ставить чайник. Камуи вернулся к своим делам, что-то чинил. А Сора сидел, смотрел в окно. Снег продолжал падать медленно и красиво. День свободный. Целый день. На улице мороз. Можно погулять. Обычно же так и делают — отпустят из школы из-за морозов, но все идут не домой, а гулять. А куда идти? Чем заняться? Он подпер подбородок рукой и продолжил смотреть в окно, пытаясь решить.       Зима в этом году стояла крепкая, синие сумерки ложились на город ещё до шести вечера, и снег не таял неделями. Даже деревенские, которые к холодам привычные, поёживались и жаловались, что морозы затянулись. А новенькие — те, кого только недавно разокаменили и привели сюда — вообще ходили с таким видом, будто их предали.       Во-первых, они постоянно спрашивали: почему нельзя было подождать до весны? Зачем их будить зимой, в мороз, когда ничего толком делать нельзя? И вообще, раньше в Японии никогда не было минус десяти. Зима тогда — это лёгкий минус, снежок, который тает через день. А сейчас? Мороз стоял неделями, снег лежал по колено. Ветер выл так, что в ушах звенело.       Во-вторых, у многих началась самая настоящая депрессия. Потеря всего, что они знали: городов, технологий, комфорта, привычной жизни.       Инфраструктура — слово, которое все произносили с усталым смешком. Что-то уже работало: генераторы, несколько теплиц, котельная. Но остальное приходилось делать руками — таскать доски, месить бетонный раствор, тянуть кабель по обледенелым опорам.       — Это конец света, — говорили они.       — Да ну. Я тут живу вообще-то, — отвечали деревенские.       Это стало почти шуткой: что для одних конец цивилизации, то для других обычный понедельник. Как-то между делом заводились споры:       — Как вы вообще в лесу живёте...       — А ты чё на лес наезжаешь?       После этого обычно либо разговор вежливо стихал, либо начиналась драка.       Углы сглаживал Ген. Неожиданно для всех (и, возможно, даже для себя) он нашёл в себе какого-то непрошибаемого оптимиста и оказывался где-то между ссор с фразой "ребята, давайте жить дружно".       — Минус десять? Пустяки! — заявлял он, стоя в сугробе по колено. — Воздух бодрит, труд облагораживает. Главное, друзья, что мы живы и вместе!       Все старались притираться, но получалось плохо. Одни считали других изнеженными, вторые — первых дикарями. И вот посреди всего этого шла зима, холодная, долгая. И и те, и другие просто ждали, когда она кончится.       Сора так и сидел, смотрел в окно, пока не заметил, что Рин и Камуи собираются куда-то. Рин наматывала шарф, Камуи проверял что-то в сумке.       — А вы куда? — спросил Сора.       — Вопросы порешать, — коротко ответил Камуи, застёгивая куртку.       — Какие?       — Рабочие.       Звучало загадочно. Сора знал, что Камуи чем-то занимается с новенькими, то тут появится, то там, разговаривает с людьми, что-то объясняет. Но что именно — непонятно.       — А ты? — Сора повернулся к Рин.       — Мне к Оливеру надо. Он попросил помочь с запасами лекарств. Инвентаризация там какая-то.       — А потом домой?       — Ну... — Рин задумалась. — Потом к курам надо, они опять гнёзда переделали не пойми куда. Они зимой нервные, если не уследить, заклюют друг друга... А, ещё в теплицу зайду — печка там барахлит, то жарит, то вообще не греет. Надо посмотреть, может, заслонку заело...       — Это три дела, — заметил Сора.       — Ничего такого, — Рин пожала плечами, как будто это мелочи. — Быстро управлюсь.       Сора посмотрел на неё. Она всегда так говорила: ничего такого, неважно, какая-то своя круговерть. Формально нигде не занята, а по факту возвращалась поздно, с одним только выражением лица — день был прожит зря, хотя она, кажется, одна из немногих, кто вообще что-то успевал.       Камуи тоже её изучающе оглядел, но промолчал.       — Пойдём, — сказал он, открывая дверь.       Рин кивнула, юркнула наружу, Камуи за ней. Сора остался сидеть за столом, глядя им вслед через окно.       Дела. У всех дела. А он сидит дома, потому что школа закрыта. Он встал, натянул шапку, куртку и рукавицы обратно и вышел.       Город строился, но был странный. Незаконченный. Как будто кто-то начал рисовать картину и бросил на середине: тут дом, тут половина дома, тут просто фундамент, торчащий из-под снега. Где-то дым шёл из труб, где-то труб ещё не было. Всё недоделанное.       Сора свернул к складам. Там с саней разгружали мешки, набитые чем-то. Один мешок тащили вдвоём, лица красные от натуги. Занесли внутрь. Вернулись за следующим. И ещё одним. Сани были одни, мешков много.       Сора посчитал. Если один мешок — десять минут, а мешков тридцать — значит, пять часов. Пять часов одно и то же: взять, донести, вернуться.       У большой мастерской, той, где Касеки что-то плавил, стояла куча металлолома. Ржавые трубы, погнутые листы, обломки чего-то. Кто-то сортировал это, откладывал одно в сторону, другое в другую, медленно, по кусочку. Куча была большая.       Сора остановился, посмотрел. Зачем сортировать? Чтобы переплавить. Зачем переплавлять? Чтобы сделать что-то новое. А что потом? Потом это новое сломается, и его снова будут плавить.       Он прошёл дальше, остановился у края стройки, где начиналась новая дорога. Её прокладывали уже месяц, каждый день расчищали снег, выравнивали землю, укладывали камни. Сора встал на краю. Посмотрел вперёд — на недоделанный конец. Потом назад — на готовую часть. Двести метров. До космодрома — пятьдесят километров. Значит, ещё двести пятьдесят раз по двести метров.       А потом весной снег растает, земля поплывёт, дорогу размоет, и придётся делать заново.       Сора стоял и вдруг подумал: это никогда не кончится. Может, у них просто такая жизнь — строить, чинить, начинать заново. С ракетой также будет? Взрослые говорили о ней так, будто это что-то великое — полететь на Луну. Луна далеко, очень далеко. Дальше, чем школа. Дальше, чем Корн-Сити. Дальше всего, что он знал, и чтобы туда полететь, нужно столько всего. Построить заводы, сделать детали, собрать. Это займёт годы. А если она не полетит? Или полетит, но упадёт? И тогда что?       Но люди всё равно делали, делали, делали и не думали об этом — каждый день, несмотря на холод, несмотря на усталость, несмотря на то, что всё это может не сработать, и ничего не изменится.       Зачем тогда?       — А как понять, что ты уже всё построил? — спросил Сора.       Ген сидел на лавке у столовой, ел пирожок.       — Ты о чём?       — Ну… — он поёжился, сунул руки в карманы. — Вот они всё строят, строят… А когда поймут, что всё, хватит? Что можно просто жить?       Ген жевал, не торопясь, потом снисходительно улыбнулся, как будто узнал старого знакомого в этом вопросе.       — Ну да, ещё четырёх месяцев не прошло, а Сизиф уже устал. Я тоже заметил.       — Что?       — Это про бессмысленность существования перед лицом неизбежной смерти и равнодушия вселенной. Понятнее?       — Нет.       — Тогда садись, — Ген похлопал рукой по лавке рядом с собой. — Сейчас объясню.       Скамейка была холодной, подтаявший снег прилип к краю рукавицы. Ген смахнул крошки с колен, подвинул пакет с пирожками ближе к себе и заговорил:       — Слышал про Сизифа?       Сора мотнул головой.       — Боги наказали его за попытку обмануть смерть. И придумали самое жестокое наказание из всех возможных — вечно катить огромный камень на вершину горы. Камень достигает вершины и... Скатывается обратно вниз. Сизиф спускается за ним и начинает заново. Снова толкает до вершины. Камень снова скатывается. И так бесконечно. Без надежды, что это когда-нибудь кончится.       — И что, он так и катит до сих пор?       — Ну, в мифе — да. Вечно.       — Это глупо.       — Почему?       — Ну... зачем катить, если всё равно скатится? Можно просто не катить.       — А что тогда делать?       — Уйти куда-нибудь.       — Некуда уходить. Это его жизнь. Он даже умереть не может.       Сора задумался. Посмотрел на свои следы, которые вели сюда, к лавке...       — Жизнь бессмысленна, — заявил он, глядя, как ветер заметает ямки от ботинок.       Прозвучало это так обречённо, с такой тихой безнадёжностью, что Ген на секунду перестал жевать.       — Отлично. Ты только что придумал правильный способ сдаться.       — Я просто думаю, что это грустно. Он надеется, что когда-нибудь камень не скатится.       — Нет, он знает, что камень скатится. Сизиф живёт, пока есть камень, Сизиф живёт только потому что надо катить камень. Но Камю говорит: "Надо представить Сизифа счастливым."       — Кто?       — Альбер Камю. Умный мужик. Так вот. Когда Сизиф осознаёт бессмысленность своего труда, он превращается в бунтующего человека и способен прийти к… как бы это сказать… к спокойствию. К смирению без покорности. Это бунт бессмертного перед лицом бесконечного. Он больше не ждёт ничего взамен.       Сора подумал, что если б был на месте того мужика, то просто бросил бы этот камень и ушёл. Но почему-то от этой мысли стало немного стыдно. В голове крутилось: "Понял. Не понял. Понял. Не понял." Что-то было на кончике мысли, но ускользало.       — Ладно, проще, — Ген уловил мысленный тупик своего собеседника, — люди всегда пытаются придать смысл тому, что делают. Им говорят: строй ради будущего, трудись ради потомков, потерпи — потом станет лучше. А потом — ничего. Ни "лучше", ни "ради".       — Тогда зачем вообще вставать утром?       — Хороший вопрос. Камю бы сказал: чтобы просто жить. Без надежды, без награды, без обещаний.       — Значит… он просто толкает камень, чтобы быть живым?       — Именно. Он живёт только тем, что достоверно. А достоверно одно: камень есть, гора есть, а смысла нет. Вопрос: можно ли жить, зная это? Ответ Камю: да. Более того — только так и можно жить по-настоящему.       — Странные у тебя друзья.       Они помолчали. Впереди у стройки двое ребят пытались водрузить брёвно на место, но оно соскальзывало, падало в снег — они поднимали его снова, и снова, и снова. Ген кивнул в их сторону.       — Я уже так долго пытаюсь объяснить это людям. Что смысл не обязательно в конце пути. Хотя бы ты понял?       — Понял. Как я сегодня шёл в школу, а её закрыли. Завтра снова пойду, если закрыта опять — не так обидно будет. Типа, смысл не там, где конец, а там, где ты ещё не бросил.       — Умница, — сказал Ген, протянул оставшийся пирожок. — Держи. За философское прозрение. Теперь ты адепт абсурдизма.       Сора смущённо взял, откусил. Пирожок был тёплый, сладкий. Ген, глядя на него, добавил уже мягче:       — Вот видишь. Камень катится, снег идёт, школа закрыта — а жизнь, как ни крути, продолжается.       Сора усмехнулся:       — А если люди вообще перестанут работать? Совсем? Типа, раз всё равно конца нет, зачем стараться?       — Ну... технически нас окаменят к чертями, и цивилизации конец. Хотя это тоже не конец — просто долгий сон до следующего раза.       — Сенку бы за такие разговоры по башке дал. Сказал бы: "Работать надо, а не про камни рассуждать."       — Сенку, — фыркнул Ген, отмахнувшись, — спроси у него лучше, что он будет делать после ракеты. Если услышишь внятный ответ — запиши на диктофон, а то я не поверю.       Сора хмыкнул, доел пирожок и вытер руки о варежки.       — Я пойду спрошу. И у сестры тоже, а то она распыляется на всё подряд и считает, что ничего толком не делает.       — Давай, мой маленький Сизиф, — Ген потрепал его по макушке. — Иди, задавай неудобные вопросы. Это полезно. Взрослым особенно.       Сора вскочил с лавки так резко, что снег с неё посыпался, и с широкой улыбкой шагнул вперёд.

***

      Он ввалился в мастерскую, весь в снегу. Отряхнулся прямо на пороге, оставив под ногами маленький сугроб.       — Привет.       Сенку даже не обернулся, стоя над макетом, собранным из пенопласта. В центре возвышалась тонкая башня — будущий космодром в миниатюре.       — А ты чего прогуливаешь?       — Отменили, — Сора стянул шапку, сел на стул у стены.       Стал смотреть, как Сенку аккуратно подпиливает что-то, меряет, прикладывает. Макет тоже был странный. С одной стороны детальный, с другой — явно временный, как будто Сенку сам не до конца понимал, как оно должно выглядеть.       — Круто. Это мы так потом построим?       — Ага, — Сенку кивнул, проверяя что-то в блокноте. — Если всё сработает.       — А когда мы всё достроим… что делать будем?       — Разбирать и строить заново.       — Как так?! — Сора разинул рот. — Зачем?!       — Потому что сейчас всё тяп-ляп, — спокойно объяснил Сенку. — Мы строим, как можем. А нормальный город, как раньше, — это совсем другая история. Всё надо будет переделать, улучшить, укрепить.       Он поправил одну из башенок, глядя на неё с довольной улыбкой.       — Так что стройка не кончится. Никогда.       Сора молчал, переваривая. Строят, чтобы потом снести. Снесут, чтобы построить снова...       — Понятно. Значит, мы катим камень на гору. А потом скатим его сами и начнём заново.       — Что?       — Ген рассказывал. Про какого-то чувака, которого наказали так.       — А, Сизиф. Ген тебя кормил философией?       — Нет, пирожком. За то, что я адепт абсурдизма.       — Рад за тебя. Иди дальше познавай мир, а то отвлекаешь.       Но Сора не ушёл. Думал. Он вроде понял, что Сенку имеет в виду про стройку… Жизнь бесконечная, работа бесконечная. Но тут в голове всплыл Ген, который подталкивал задавать неудобные вопросы, и Соре стало казаться, что ответ Сенку был… как бы это сказать… не очень точный. Он скосил глаза на того и робко спросил:       — А ты что будешь делать после ракеты?       — Ну… по обстоятельствам.       — Нет, я про другое. Что ты хочешь делать?       Инструмент в руке Сенку замер над макетом. Он посмотрел на деталь, которую держал, потом на Сору, потом обратно на макет. Лицо медленно поползло в сторону, не то чтобы растерянность, но что-то близкое. Молчал секунд пять, может, больше. Сора сидел и смотрел на это растерянное чудо — именно так Ген и говорил.       — Понятно. Ты не знаешь.       — Да не в этом дело, — Сенку прекрасно понимал, что если бы он честно сказал о ракете и о той слегка самоубийственной миссии, Сора только испугался бы.       Космодром сейчас был гигантской иллюзией контроля, двигатель — обычной головоломка, а главный вопрос завис в воздухе.       Возвратная ракета сложнее, требует больше усилий, точности, времени, которого у них нет… а невозвратная проще. И это нависало над каждым чертежом, над каждой деталью макета: кто-то должен будет остаться там, чтобы остальные могли жить. И он знал, кто именно это будет.       — На сестре моей женись, — подкинул совет Сора, пока Сенку размышлял.       — Свадьба? Обычно её не проводят, когда на Луне обосновался чёрт и шлёт угрозы всему человечеству.       — А у моего одноклассника мама вышла замуж две недели назад вообще-то. В обеденный перерыв. Она на водонасосной станции работает — расписались, поели тортик и обратно к насосам.       Возразить можно было бы многое, но Сенку смотрел на Сору, на его серьёзное, искреннее лицо и понимал: явно не ребёнок должен первым услышать об этом. Странно выходит только, что если даже тут, с ним, он не может быть честен — значит, план устроен сомнительно. Или он сам ещё не уверен, что это правильный путь?       — Почему ты вечно пихаешься туда, куда нельзя, а потом прикидываешься, что не понял?       — Да чё я сделал-то?!       — Ничего. Просто иногда ты задаёшь вопросы, от которых потом неделю не спится.       — Так Ген сказал, что это полезно. Чтобы не забывать, что смысл не в конце пути.       — Смысл не в конце пути, значит… — Сенку вздохнул. — Из-за таких разговоров инженеры с философами раньше в университетских столовых дрались.       — Да ладно?!       — Ага. В Оксфорде целый корпус закрыли после одной такой драки. Массовая потасовка, здание разгромлено, сто человек в больнице. Весь мир на ушах был из-за этого.       Сора смотрел на него с восторгом. Сенку выдержал паузу, потом оторвался от макета:       — Да шучу я. Никто не дрался. Скучно всё было — просто обзывали друг друга.       — Жаль... — Сора сник. — Но я теперь запутался. Я вроде всё понял, но теперь ничего не понимаю.       — Я тоже теперь запутался.       — Почему?       — Потому что думаю теперь о жизни, когда всё закончится, а не как закончить это всё поскорее.       — Ну... так это же хорошо, да? — тихо сказал Сора. — Значит, хочешь, чтобы было "потом".       Сенку ничего не ответил. Только взял деталь и аккуратно поставил её на место — ровно туда, где не хватало одной линии, чтобы макет стал цельным. Сора подождал ещё немного, но ответа не последовало, и соскочил со стула:       — Ладно. Я пошёл.       — Давай.       Сенку остался один с макетом и мыслью, которая засела в голове.

***

      Сора вернулся домой к вечеру, когда на улице уже начало темнеть, хотя часы показывали только половину пятого. Он разулся, скинул куртку, опять сел у окна на тот же стул и опять смотрел, как снег падает.       Все выглядело усталым: улица, дома, даже свет. Люди шли, не глядя по сторонам, будто знали, что завтра придётся делать то же самое, и не видели смысла спрашивать, зачем.       Он вспомнил слова Гена. Счастье — это не вершина, а сам подъем. Тогда казалось глупостью, а теперь вроде понял. Может, Ген имел в виду, что если всё равно катить камень, лучше уж самому выбрать, как именно.       Только вот Рин, которая приходит поздно — её камень словно чужой. Ну правда, зачем ей эти куры? Эта теплица? Тот врач со своими лекарствами? Он спросил бы, но как-то неудобно, вдруг она обидится. Скажет, что он не понимает, что это нужно, хотя он понимает. А с Сенку тогда что? Он со своим макетом и вечными планами — делает, что хотел с детства, и всё равно сомневается.       Все тянут, катят, строят, и все недовольны. Может, это правда зима виновата. Сора подул на стекло, нарисовал на нём пальцем круг. В центре — точка.       Дверь хлопнула.       — Ты дома сидел весь день? — спросила Рин, снимая ботинки.       — Нет, гулял. Пока гулял, запутался.       — Молодец.       Сора обернулся и замер. В руках у Рин была курица.       — Курица?       — Её зовут Цапля, — Рин поставила птицу на стол. Та моргнула одним глазом, постояла на месте, покачиваясь.       — Что с ней?       — Решила покончить с собой.       — Что?! — Сора посмотрел на сестру, которая как раз стаскивала перчатки.       — Ей там, в загоне, плохо. Поэтому она каждый день специально травмируется. Вчера лапу себе сломала, теперь не ест, не пьёт, падает где попало и умирает.       Сора посмотрел на курицу. Та вела себя спокойно, хоть и поджимала лапу, и выглядела не трагически, а просто устало.       — Она не выглядит умирающей.       — Потому что сейчас на неё внимание обращено, — Рин ткнула пальцем в птицу. — Эта рыжая сучка, стоит оставить её одну, лежит пластом и ждёт, пока кто-нибудь подойдёт и пожалеет. Зато, как я только я возиться с ней начала, сразу и гулять пошла, и еду нашла, и крыльями машет...       — Тонкая душа.       — Депрессивная манипуляторша, — она уселась напротив, стянула пальто, взъерошила волосы, выдохнула, облокотившись на стол.       Некоторое время они молчали. Часы тикали громче, чем надо, ветер царапал стёкла. Сора смотрел то на птицу, то на сестру.       — Чем хочешь заняться?       — Надо сидеть и смотреть, чтобы курица не симулировала.       — А не про курицу. Про тебя.       — Я не знаю. Пока слишком много работы, чтобы думать о таком.       — Ты же сама всё на себя берёшь. Никто не заставляет.       — Если я не возьму, кто возьмёт?       — Ну да, но... — Сора запнулся, пытаясь сформулировать. — Типа, чего ты хочешь, когда не работаешь? Может... куда-то съездить? Или сделать что-то, чего раньше не делала?       Цапля стояла на столе между ними, как третий участник разговора. Поджала лапу, моргнула и, кажется, заснула стоя.       — Хочу проснуться и не думать сразу, что надо сделать. Хотя бы раз... — тихо начала Рин, а потом вдруг дёрнулась.       — Ты чего?       — Пойду переоденусь.       Она тут же скрылась в своей комнате. Сора остался с курицей наедине. Смотрел на дверь, за которой исчезла сестра, и пытался понять, что только что произошло. Вопрос же обычный. В чём у всех проблема?       Сора встал, прошёл к своему углу, где на полке лежали школьные тетрадки. Просто проверить, что там завтра. Открыл, пролистал, так и замер.       Перечитал строчку, уставился так, будто текст мог измениться, если посмотреть достаточно долго. Не изменился. Всё ещё было написано: "Сдать проект. Волшебный подводный мир." Он закрыл тетрадку. Открыл снова. Нет, всё правильно прочитал. Завтра надо сдать проект. Который он не просто не сделал — даже не начал.       Он тяжело сел на стул, чувствуя, как кровь шумит в ушах, снова посмотрел в тетрадку, но буквы не изменились. Завтра всё ещё было завтра, а проект всё ещё не существовал в реальности. Он глянул на часы. Шесть вечера. До утра двенадцать часов. Коробка, краски, рыбы, водоросли, клей — ничего этого нет.       Рин вернулась переодетая, с распущенными волосами.       — Ты чего стоишь такой?       — Ничего, — он попытался ответить спокойно, но получилось что-то между шёпотом и хрипом.       — Сора, — она подошла ближе.       — Ничего такого.       — Ты забыл уроки сделать?       — Не совсем. Типа того... только хуже...       И в этот момент — как по заказу — хлопнула входная дверь, вернулся Камуи. Снег с ботинок растаял на пороге, он скинул капюшон, увидел картину и остановился: Рин стоит с подозрительным лицом, Сора сжимается, курица на столе.       — Чего вы как на похоронах? Откуда курица?       — Сора что-то забыл, — коротко сообщила Рин, не отводя взгляда от младшего брата. — Курицу не обижай.       Сора сжал тетрадку сильнее. Посмотрел на сестру. Потом на брата. Потом на курицу, Все трое не подозревали о катастрофе.       — Мне... ну... типа... задали поделку.       — Когда сдавать?       — Завтра.       — Сколько времени у тебя было?       — С осени, — еле слышно признался Сора.       Камуи присвистнул. Рин закрыла глаза, глубоко вдохнула, выдохнула.       — На какую тему? — спросила она уже с каким-то безнадёжным смирением.       — Волшебный подводный мир.       Рин села на стул, сложила руки на столе и уставилась в одну точку. Камуи почесал затылок. Старшие думали долго. Очень долго. Настолько долго, что Сора начал подозревать, что они не думают, а просто сидят в шоке.       За первые два часа они успели:       — возмутиться идиотским школьным заданиям, потому что кто вообще придумал совмещать подводный мир и январь, это противоестественно на уровне законов природы;       — попить чай и помолчать из уважения к погибшим надеждам на нормальный вечер;       — придумать три версии того, куда могла пропасть поделка, если бы она существовала.       Ещё двадцать минут ушло на то, чтобы Сора пытался вспомнить, что вообще от него требовалось. Рыбы точно должны быть. А медузы? Водоросли, наверное. Дно морское. Или это было про коралловый риф? Волшебный коралловый риф? Что такое волшебство вообще?       К девяти вечера наступил момент коллективного воодушевления.       — Так, — Рин опустилась рядом с Сорой, глядя, как тот упрямо избегает её взгляда. — Не переживай. Сейчас сядем, сделаем. Вместе.       Он осторожно посмотрел на неё, будто не до конца поверил.       — Серьёзно, — добавила она. — Не из таких передряг вылезали.       Камуи тем временем рылся в мусоре и констатировал:       — Дома ничего нет. Картон из-под крупы только. Всё богатство семьи.       — Ладно, — Рин надевала пальто. — Только, Сора, смотри за Цаплей.       — Куда ты? — не понял он.       — На берег за песком. Где ещё, по-твоему, взять подводный мир? — она уже натягивала сапоги.       — Там темно же!       — Я в мастерскую, — Камуи тоже возился у двери, проверял фонарь. — Поищу что-нибудь для крепления.       Они ушли почти синхронно. Сора остался в тишине. Он посмотрел на дверь и вдруг понял — никто его не ругал, никто даже не сказал "опять". Почему-то именно это оказалось хуже и лучше всего сразу. Надо было хоть спасибо сказать, но уже поздно.       Вообще нелепо вышло: весь день он учил взрослых, рассуждал про смысл, задавал свои умные/тупые вопросы, а теперь сидит один, следит, чтобы курица не покончила с собой, пока брат с сестрой спасают его домашку.       — Ответственный человек. Заставил людей, которых люблю, которые и так устали, мёрзнуть в ночи, таскаться по сугробам...       Сора достал коробку, перевернул, глянул на неё.       Что бы сделал Сизиф? У него кстати не было сроков. Вечность — это когда можно не торопиться. Катишь камень, он скатывается, ты отдыхаешь, катишь снова. Без паники, без "завтра к восьми утра". Ещё боги Сизифу наверняка камень дали приличный, как минимум круглый. А Соре дали коробку из-под крупы и сказали: сделай волшебство. А ещё у Сизифа не было родственников, которые бросили свои дела и побежали спасать ситуацию. Не было никого, кто ночью шёл бы искать ему камень полегче. Никто не жертвовал сном, теплом и здравым смыслом из-за его ошибок. Он страдал один, как герой, и не сгорал от стыда ни перед кем.       — Камю не учёл этот момент, — сказал Сора вслух. — Сизиф не был бы счастлив, если бы кого-то любил.       Старшие вернулись через час.       Рин первая — с ведром песка, которое она поставила у печки и начала сушить, периодически помешивая ложкой, как кашу. Сора смотрел на это и не решался спросить, нормально ли жарить песок на сковородке. Казалось, что нет.       Камуи влетел минут через десять — весь в снегу, с горящими глазами и свёртком в руках, который он положил на стол с таким благоговением, будто принёс священную реликвию.       — Смотри. Это дрель, — с важностью сказал Камуи, протягивая инструмент как трофей. — Жидкие гвозди тоже нашёл.       — Можно я? Я решил кораблик сделать.       — Ну не я же буду за тебя делать всё.       Сора достал небольшую дощечку, которую заранее нашёл, положил её на стол. Приставил, сделал глубокий вдох и нажал на курок. Дрель завизжала, отчего курица, мирно дремавшая на краю стола, с громким возмущением расправила крылья, слетела на пол и гордо ушла прочь.       — Получается! — крикнул Сора, чуть перекрикивая визг дрели. — Смотри, ровно!       — Всё, хватит, а то насквозь уйдёшь.       Сора выключил дрель, посмотрел на результат — палка стояла уверенно. Он улыбнулся.       — Мачта готова.       Камуи схватил тюбик с жидкими гвоздями и начал выдавливать клей на дощечку вокруг корабля. Рин аккуратно высыпала песок, разровняла. Сора добавил ракушки и камешки. Все трое склонились над доской так близко, что чуть не стукнулись лбами.       Постепенно, между мелкими ссорами о том, куда класть камни и сколько ракушек надо, что-то начало вырисовываться — потонувший кораблик, парус из тряпки, песчаное дно моря.       — Похоже на подводный мир? — спросил Сора с надеждой.       — Да, но он не волшебный, — Рин облокотилась на стол, задумчиво глядя на композицию.       — У нас в морозилке судак, — припомнил Камуи. — Можно использовать.       — Как?       Он представил себе, как в коробке лежит полуразмороженная рыба, и сам же отмёл идею:       — Хотя нет. Судаку место в духовке.       — А мне нравится. После того, как съедим, выложим скелет рыбы на дне. Типа чудище потопило корабль... — предложила Рин.       Сора поднял голову от поделки:       — Это… немного мрачно.       — Волшебный мир. Никто не говорил, что он весёлый.       Часы показывали без двадцати полночь.       — А море из чего сделать?       — А если, — осторожно начал Сора, — просто раскрасить стенки коробки синим? Типа, это будет вода сверху.       Рин и Камуи среагировали моментально.       — Это слишком просто.       — Надо красиво.       Сора уставился на них. Час назад задача звучала как "хоть что-то сляпать до утра", а теперь вдруг все озаботились эстетикой. Будто не в глубокую ночь собирали поделку из хлама.       — Мы того... увлеклись немного.       — Да, — Рин выдохнула, откинулась на спинку стула. — Давайте передохнём. Камуи, приготовь судака. Поедим заодно. Кости не выкидывай.       — Ага.       Камуи ушёл на кухню, а Сора, не выдержав, прилёг прямо на стол, обняв коробку с недоделанным морем. Рин собирала вокруг обрывки бумаги, кисточки, камушки, когда кто-то постучал в дверь.       Она подняла голову, посмотрела на Сору — тот спал, уткнувшись лицом в локоть. Она тихо прошла к двери, открыла.       На пороге стоял Сенку.       — Шёл мимо, — сказал он, отряхивая снег с плеч. — Свет увидел. Поздновато для вас, нет?       — Тихо, — Рин приложила палец к губам, кивнула в сторону стола.       Сенку заглянул внутрь, увидел картину: стол завален бумагой, клеем, ракушками, посреди всего этого хаоса — коробка, похожая на результат творческого взрыва.       — Что тут происходит?       — Долгая история.       — Могу я забрать тебя? Ненадолго. Надо поговорить.       — Сейчас?       — Сейчас.       — Хорошо, — Рин развернулась. — Секунду.       Исчезла в доме. Сенку остался ждать, слыша, как внутри что-то шуршит, кто-то тихо переговаривается. Через минуту Рин вернулась в пальто, с пледом под мышкой и курицей в руках. Сенку посмотрел на курицу. Курица посмотрела на Сенку.       — Это курица.       — Это Цапля, — Рин заперла дверь, протянула ему птицу. — На, подержи.       — Зачем ты её взяла?       — Без внимания хиреет.       Сенку принял курицу. Та устроилась на его руках, поджала лапу, выглядела вполне довольной жизнью.       — Я так понимаю, — он кивнул в сторону дома, — мелкий забыл сделать поделку?       — Осенью задали. Вспомнил сегодня вечером.       — Классика. Закончили уже?       — Море сделать осталось. Коробку раскрасить синим — выглядит убого, но времени нет.       — Эпоксидкой можно залить. Прозрачная, синий краситель добавить — будет как настоящая вода. Сохнет часов двенадцать минимум.       — Не успеем.       Сенку задумался, глядя на курицу в пледе.       — Есть у меня прозрачный раствор на основе силикатного геля, можно смешать с красителем — получится голубоватый оттенок, застынет быстро. Не идеально, но будет походить на воду. А заодно у меня стоит лишний аквариум.       — Пошли тогда.       Луна висела низко и крупно, светила прямо на дорогу. Шли быстро, почти не разговаривая. Рин куталась в рукава, Сенку шёл чуть впереди, иногда оборачивался — просто проверить, рядом ли она.       — И часто ты по ночам возле нашего дома гуляешь? — спросила она тихо.       — Нет, только сегодня так вышло, — он даже не обернулся.       После этого снова замолчал. Только хруст и слабый свет впереди — лампочка над дверью мастерской. Сенку нашёл в темноте переключатель, свет ударил по столам, по колбам и стеклу. Он подошёл к полке, пробежал пальцем по этикеткам.       — Вот, — он доставал с полки бутыль с прозрачной жидкостью. — Смешаешь с синим красителем — в этой банке. Пропорции примерно один к десяти. Укладываешь в аквариум всё, что у вас там есть. Заливаешь. Застынет часа за три. Может, чуть дольше, но к утру точно будет готово.       — Спасибо, — Рин кивнула. — Обратно теперь?       Они вышли. Сенку снова взял курицу, Рин несла аквариум и бутыль. Шли тем же путём, но медленнее. Рин всё чаще поглядывала на него. Он был не такой, как обычно. Не сосредоточенный на задаче, не увлечённый идеей. Просто... отсутствующий. На полпути она остановилась:       — Сенку.       Он обернулся.       — Присядем? — кивнула она на лавку у края дороги.       Сели. Рин поставила аквариум рядом, прислонилась к Сенку плечом и взяла его свободную руку — ту, что не держала курицу.       Ночь была странная. Тёплая, тихая, будто застывшая. Снег не падал. Ветра не было. Только звёзды сверху — яркие, холодные, далёкие. Луна висела низко над горизонтом, почти полная.       — Ты же сказать что-то хотел, — напомнила Рин.       Сенку молчал. Курица на его руках тихонько вздохнула во сне. Он задумался. С чего начать? Как объяснить? Что вообще говорить?       — Сегодня мелкий спросил меня, что я буду делать через три года. После Луны.       — И что ты ответил?       — Ничего.       — Ты-то? Промолчал? — Рин рассмеялась.       — Да, потому что есть два варианта ракеты, — Сенку смотрел куда-то поверх крыш, будто зачитывал с невидимой доски. — Возвратная и невозвратная. Возвратная — это годы работы. Сложнее технически. Больше ресурсов. Выше риски. Может, не успеем. Может, не получится.       — А невозвратная?       — Быстрее. Проще. Кто-то полетит и останется там, пока вторая ракета не сможет забрать их.       — Сколько это займёт? — тихо спросила Рин.       — Лет пять. Может, десять. Может, больше.       — И ты когда ты это понял?       — Недавно. Свёл всё, что мы делаем сейчас, посмотрел на сроки. Стало ясно — возвратную не успеем. И если выбирать между "остаться там" и "не полететь вообще" — выбор за первым, — последнее Сенку сказал уже на выдохе и с облегчением.       Рин долго молчала. Снег под ногами был утоптан до серых разводов, и она смотрела именно туда, будто в этих пятнах можно было что-то понять или хотя бы за что-то зацепиться.       — Пять… десять лет, — она посмотрела в сторону, пытаясь не выдать, насколько больно от простого факта, что он уже решил.       Сенку заметил, как у неё сжались руки, как она отвела взгляд, будто не хотела, чтобы он видел, насколько это задело. Все объяснения, что пришли ему в голову звучали слишком рационально, слишком не к месту. Объяснять дальше — значит окончательно спрятаться за схемами. Единственное, чего ему сейчас по-настоящему хотелось, чтобы она не закрылась прямо сейчас. Не сделала шаг в сторону. Не решила, что он уже ушёл туда, где для неё места нет.       Скамья качнулась под ними. Рин не успела поднять голову — Сенку уже развернул её к себе. Взял за плечи, крепко, и притянул. Она не сопротивлялась. Просто позволила себе упасть в его объятия лицом в грудь, руками в его рубашку. Тепло пробилось через ткань одежды. Она не выдержала и вдохнула глубже, сжала ткань на его спине, зажмурилась и почувствовала — слёзы идут сами.       Сенку прижал её сильнее. Одна рука на талии, другая обхватила затылок, пальцы зарылись в волосы.       — Извини.       Рин покачала головой:       — Не за что извиняться.       — Три года ещё есть.       — Всё нормально. Просто... понимаешь, да?       — Понимаю.       Рин всё думала, как он может быть таким спокойным после всего, что только что сказал. Или просто умел держать себя. Она — нет. Рубашка под её лицом промокла насквозь, и Рин запоздало подумала, что надо бы отодвинуться, но он только сильнее прижал её к себе, и она осталась. Она плакала, и уже не разбирала, откуда что берётся. Ракета мешалась с годами ожидания, последний год — с тем, как она просыпалась каждое утро с ощущением, что не выспалась. Всё это лилось наружу одним потоком. Надо было что-то сказать, заполнить пустоту. Не думать о том, что он улетит. Думать о чём-то другом. О миссии. О космосе. О чём угодно, только не о расставании.       — Я всё время думаю, как это выглядит, — Рин усмехнулась не к месту. — Ракета, полёт… космос. Звучит так, будто не про живых людей. Это у всех так, да?       — Знаешь, сколько людей вообще летало в космос за всю историю? — Сенку притянул её обратно и положил подбородок ей в макушку. — Меньше тысячи. Для остальных семи миллиардов это как сказка. Ты не одна.       Рин сидела, прижавшись к Сенку, но согреться так и не смогла. Холод был не снаружи, а тот, который пробрал её с начала вечера где-то глубже, под кожей, в костях, с того самого момента, как Сенку начал говорить про ракеты. Интуиция не ошибается, просто иногда хочется её не слушать, притвориться, что можно не отпускать, не прощаться, не считать оставшиеся дни.       Страшно было отстраниться снова, посмотреть ему в лицо. Как только она поднимет голову, увидит это в его глазах — всё станет настоящим.       — А ты вроде не собирался умирать. Помню, очень уверенно это заявлял.       — Не собираюсь. Но между "не собираюсь" и "обещаю" — пропасть буквально размером с космос.       Он сам услышал, что прозвучало это как приговор. Её руки всё ещё крепко сжимали ткань на его спине. Он начал разговор не с того конца — расчёты, сроки, проценты успеха. Сказал о себе — о миссии, о решении, о рисках. Логично, чисто, безошибочно и совершенно мимо сути.       Главного не сказал: о том, что с ней будет, когда его не станет рядом. О том, чего она боится, и что он сам боится увидеть в будущем, если оно у него будет.       Он разжал объятие. Чуть отстранился, посмотрел на её профиль. Спокойный, собранный и усталый, что почему-то раньше он не замечал.       — Ты жалеешь? Что мы начали.       — Жалеют о том, что можно было не делать. Как я могла не влюбляться? Так что нет. А ты?       — Жалею — нет. Думал, что зря — да.       Рин даже не спросила, о чём он. Первое сомнение, с которого всё началось. Когда он держался настороженно, будто не верил, выдержит ли он, она, выдержат ли они вообще.       — Ты тогда тоже так смотрел, будто ждал, когда я передумаю.       — Да, ждал. Было бы логично — для тебя. А сейчас ещё логичнее было бы не тянуть это дальше.       — С прошлым всё ясно, назад не вернёшься. Зато вперёд можно не идти. Правильно я понимаю, что ты сейчас предлагаешь расстаться?       — Я предлагаю тебе выбор.       — Это одно и то же.       — Нет.       — Тогда объясни разницу.       Разговор каким-то образом съехал не туда. Сенку попытался вспомнить, с чего всё началось. Проследить логику — слово за словом. Не вышло. Слова жили своей жизнью и явно был против него, потому что она уже смотрела на него так, будто готова защищаться до конца — с обидой, с упрямством, с готовностью идти наперекор всему и вся.       — Ладно, — он чуть отстранился, перезапуская разговор. — Ещё раз. Я не хочу расставаться. Но я думаю, что ты захочешь. Время будет идти. Чем дольше — тем больше шанс, что ты спросишь себя: а стоило ли. Я хочу, чтобы ты задала этот вопрос сейчас.       — Если бы я боялась потратить время зря, я бы не сидела здесь сейчас с тобой. После всего, что ты мне сегодня сказал.       — Ты уже дважды соглашалась на то, чего не было в начале отношений. Сначала — Луна. Потом — мой полёт. Сейчас я говорю, что могу не вернуться. Я не знаю, имею ли право просить тебя снова принять новые условия.       — Я хоть раз требовала что-то у тебя? Ты уходил, рисковал, чуть не погибал. Я хоть раз сказала "не надо"?       — Нет. Но каждый раз условия хуже. И каждый раз ты остаёшься. Ждать того, кто может не появиться, — бессмысленно. Я пытаюсь дать тебе выход, потому что сам не знаю, как быть.       — Иногда кажется, ты вообще не понимаешь, как я тебя люблю.       — Аналогично.       Рин резко отняла руку от его рукава, отвернулась и подняла курицу с лавки, прижала к себе.       — Слышала? — сказал она к курице. — Думает, если страшно, значит, не надо. Что если трудно — то лучше не начинать, — она почесала птицу под клювом. — А ты бы? Тоже бы сбежала, если тяжело? Нет. Потому что ты не дура.       Сенку за этой безобразной сценой наблюдать не стал, вместо этого провёл рукой по лицу, собирая терпение по кускам.       — Цапля, — сказал он без всякой нежности. — Ты же умная птица. Объясни ей, что даже пять лет — это долго. На человеческом она не понимает.       — ...Курица сидит на яйцах три недели. Не уходит из курятника. Даже если холодно, голодно, страшно. Потому что стая — это стая, — Рин поцеловала птицу в макушку и шепнула. — А он мне предлагает сбежать при первой трудности. Курица справляется, а я, значит, не смогу?       — У курицы цель понятная — птенцы вылупятся. А у тебя? Будешь ждать того, чего может не быть.       — Разницы никакой. Если человек твой — он твой. Хоть на три недели, хоть навсегда. Камуи я могу годами не видеть — он не перестанет быть братом. С тобой то же самое.       Сенку смотрел на неё и понимал: спорить бессмысленно. Он не знал, чем заслужил такую верность.       — Любовь ничего не решает, — сказал он ровно. — Она не отменяет сроки, не сокращает расстояния и не гарантирует, что результат вообще будет.       Сенку наклонился, выхватил курицу из её рук, отставил на край скамьи. Он задержал дыхание на лишнюю секунду, выпрямился и только тогда заговорил.       — После всей истории в Америке я много думал… Я ведь уже несколько раз выбирал не тебя. Каждый раз — ради дела, ради цели, ради всех. И мне это не нравится. Я с самого начала боялся, что не смогу быть тем, кого ты заслуживаешь. Что ты захочешь чего-то простого, нормального, а я не смогу это дать. В очередной раз хотел бы сделать иначе. Но не могу.       Он посмотрел на неё краем глаза. Рин всё ещё молчала, плечи чуть напряглись, но хотя бы слушала. Слышала каждый его страх, каждый его компромисс, и жалела обоих — себя, что ничего не может изменить, и его, что должен нести этот груз.       — Я не хотела простого. Мир был маленький, предсказуемый. Завтра как вчера. Через год как сегодня. Не представляешь, как я это ненавидела. А ты это сломал. Вдруг оказалось, что дальше есть. Много дальше.       — Расширение кругозора такое себе вышло, — усмехнулся Сенку, чуть наклонив голову к ней. — Напомнить, как именно я тебе мир показал? Плен, чуть не убили, едва выбрались. После такого нормальные люди бегут в другую сторону.       — Значит, я ненормальная, — Рин перевернула ладонь, переплела пальцы с его. — Мне понравился этот большой мир.       — Большой. И на каждом углу пытается тебя прибить. Поэтому и не хочу, чтобы вся эта история стала для тебя ещё одним испытанием. Их и без меня хватало.       — А я не хочу, чтобы ты там думал, что ты один. Что тебе не за что держаться. Потому что тогда ты действительно будешь там один.       Он не ответил. Всё, что внутри, требовало выхода, но он не имел права произносить, ведь сам решил всё. Терять её без права на сожаление было мучительнее всего.       — Было бы проще, — тихо сказала Рин.       — Было бы.       Сенку притянул её к себе. То ли он отпускал её, то ли держал, то ли сам уже потерялся в том, чего хочет на самом деле. А ответа так и не было. Ни да, ни нет. Ничего.

***

      Сора проснулся от того, что на груди у него сидело что-то тёплое, тяжёлое и слегка вонючее.       Цапля.       Он осторожно приподнялся, отчего курица недовольно кудахнула и сползла по одеялу. Сора посмотрел на дверь. Закрыта. Окно тоже закрыто. Откуда она взялась?       Было что-то ночью… сквозь сон. Резкий звук, как будто кто-то швырнул мешок с картошкой. Громкое истеричное кудахтанье прямо над ухом. Взмах крыльев у лица. Что-то тяжёлое шмякнулось ему на живот, выбив воздух из лёгких. Он застонал, попытался отмахнуться, но руки были ватные, и он снова провалился в сон.       Сора нахмурился. Было ещё что-то. Голоса? Или ему показалось?       Голова была ватная, в глазах мутно, и он никак не мог сообразить, сколько сейчас времени и не проспал ли он к чертям всё. Он подошёл к окну, щурясь на солнце. Судя по его положению — день вовсю шёл. Плохо, он проспал.       — Рин? — крикнул он в коридор.       Тишина.       — Камуи?       Опять ничего.       Все куда-то делись, а он остался один разбираться со своей жизнью.       Сора умылся, стал собираться и вдруг вспомнил — поделка! Чёрт, он же вчера не доделал! Он выбежал на кухню, а там на столе стоял аквариум с прозрачными стенками, внутри которого переливалось голубое желе — плотное, будто упругая вода. В нём застыл крошечный кораблик, окружённый ракушками и песком, скелет судака на палочках, который этот корабль потопил и теперь плавает на дне вместе с останками жертвы. Всё выглядело так красиво, что он просто стоял, разинув рот.       Рин и Камуи — просто гении. Нет, волшебники.       Сора обрадовано выдохнул, закинул сумку на плечо, прижал аквариум к груди и выскочил на улицу. Воздух был прохладный, солнце било в глаза, и день казался идеальным. Всё шло как надо.       До того момента, пока он не вспомнил про Цаплю. Он замер посреди дороги. Курица. Он оставил курицу одну.       Рин же говорила, что эта психопатка покончит с собой, если её забыть. Тогда он решил, что это забавно, но теперь он вдруг засомневался. А вдруг правда? Вдруг он вернётся, а там...       Сора развернулся и побежал обратно.       Через минуту он снова стоял на крыльце — теперь с Цаплей под мышкой. Он оглядел себя: аквариум в одной руке, курица — в другой. Представил, как зайдёт в класс, и вся школа уставится на него. Что ему вообще скажут, когда он придёт с курицей? Учитель выгонит? Одноклассники будут ржать весь день?       Да и ладно. Поделка — шедевр, курица — друг. Всё логично. Он двинулся дальше, к школе.       День должен был быть отличным.

***

      День был ужасный.       Курица в итоге повела себя не как приличная спутница. Уже на первом уроке она вырвалась, сбила чей-то пенал, разлила воду из вазы, пыталась склевать всё, что плохо лежало. Сора пытался её поймать, но та металась по классу, оставляя за собой след из пёрышек и говна.       — В школу нельзя приносить животных, — учительница показала на дверь.       — Мне никто не говорил.       — Потому что это очевидно!       Сора увёл Цаплю в коридор, хотел вернуться в класс, но не мог её бросить одну. В итоге просидел с ней до конца урока, за что в журнале ему отметили прогул.       Потом настала очередь презентаций поделок. Сначала было весело: кто-то принёс целый подводный замок с башнями из ракушек и настоящими комнатами внутри — через окна была видна мебель и маленькие жители. Кто-то сделал механическую русалку, которая махала хвостом.       Сора сидел, глядя на всё это, и чувствовал себя тупым. Он не понимал, как они это сделали? Это же дети его возраста! Откуда у них такие навыки?       Ему и в голову не пришла эта мысль, что проекты делали родители. Инженеры, архитекторы, учёные — это был научный городок, в конце концов.       Когда дошла его очередь, Сора поставил свой аквариум на парту. Ему всё равно было очень гордо за это. Пока он не заметил что-то странное на борту корабля.       Там чёрным маркером красовалась вытянутая, но понурая фигура с куполом на конце и двумя кругами у основания — лаконично, узнаваемо, и, к несчастью, совершенно не по теме урока.       И надпись снизу: "Не выдержал нагрузки".       По классу пронёсся тихий смешок, ещё один, и затем уже громкий ржач — это пацаны с задних парт оценили шутку, потому что сами такое любили рисовать на заборах. А вот учительница — нет.       — Это неприемлемо.       — Это не я! Честно!       — Тогда кто?       Сора открыл рот и понял, что ответить нечего.       — Не знаю.       Учительница прищурилась.       — Ладно. А вот те, кто на задней парте, — чего это вы там так веселитесь? Поделитесь, нам всем интересно.       Смех мгновенно стих.       — Ну? Кто это сделал? Встали.       Никто не шевелился. В итоге учительница велела забрать аквариум домой, заявила, что завтра будет общее собрание класса по поводу дисциплины и уважения к учебному процессу. Весь класс охнул — из-за какого-то дурака теперь всем достанется.       К концу дня Сора сидел на крыльце школы, с аквариумом между колен, Цаплей рядом. Мирай и Суйка сидели по бокам от него.       — Кто вообще это мог нарисовать? — Мирай уставилась на корабль. — Серьёзно, кто?       — Не знаю.       — А кто помогал делать?       — Брат с сестрой.       — Ну, Рин не похожа на человека, который рисует члены на кораблях. Камуи тоже...       — Может, курица, — Суйка тихо хихикнула.       Сора вздохнул. Мирай продолжила искать виновника.       — А может, это ты сам. Лунатик. Ходишь по ночам, рисуешь члены и не помнишь.       — Сора, ты... не расстраивайся сильно, — тихо сказала Суйка. — Поделка и так красивая получилась.       — Правда, — Мирай кивнула. — Этот скелет судака особенно. У всех какие-то замки, башенки, а у тебя драма. Корабль утонул, рыба сдохла. Это же искусство.       — Рыба не сдохла, она — чудище, — Соре было не до комплиментов. — Ладно, пошли. Провожу вас, а то скоро стемнеет.       Суйка поднялась, но задержалась на секунду.       — Или соседи... Ночью кто-то пробрался? Или призрак. Злой дух подводного мира. Мстит за потопленный корабль... Я обязательно разберусь.       — Да забей, — сказал Сора, глядя на аквариум. — Утром в школу тащил, теперь обратно домой. Вот и весь круговорот.

***

      Сора толкнул дверь, зашёл, стянул ботинки и поставил Цаплю на пол — та тут же устроилась на коврике, зарывшись в перья. В гостиной сидела Рин, отчего Сора даже растерялся — обычно её не было до вечера.       — Ты рано, — сказал он.       — А ты поздно, — ответила она. — Почему поделку принёс? Что-то не так?       Сора мигом развернул аквариум рисунком к себе.       — Всё нормально. Просто... там сказали, что для выставки оставят только лучшие работы. Остальные — домой. Ну вот.       — То есть твоя хуже?       — Да там критерии всякие...       — Жаль, — Рин опустила глаза.       — Да не жаль, — Сора быстро покачал головой. — Мне не это важно было.       Он подошёл к полке, поставил аквариум. Голубое желе переливалось, будто внутри и правда было море. Если смотреть под нужным углом, никаких лишних рисунков не видно — только корабль и песок.       — Пусть стоит здесь. Буду смотреть и вспоминать.       — Что вспоминать?       — Как мы вчера сидели. Камуи дрель мне дал, ты песок жарила на сковородке, Цапля спала, — он улыбнулся. — Мне понравилось. Было весело.       Рин чуть опустила взгляд, и он вдруг понял, что ей и правда грустно. Может, из-за работы, может, из-за всего сразу. Он без слов сел рядом и, не раздумывая, обнял её сбоку, почти наваливаясь. Чувствовал её тепло через ткань, её ровное дыхание, и подумал, что это — лучшее, что могло быть после такого дня. Ладонь её легла ему на затылок.       — Мне тоже понравилось. У меня теперь много свободного времени, — сказала она тихо, почти себе под нос. — Так что... можем ещё что-нибудь сделать. Вместе.       Хотелось спросить, что случилось, почему она грустная, откуда вдруг свободное время — но Сора не стал. Он смотрел на её лицо, на то, как она отводит взгляд, и решил, что хочет пока просто посидеть рядом.       — Тогда сделаем. Ты, я, Камуи, — пробормотал он в ткань её рубашки. — Что-нибудь крутое. Домик для Цапли построим рядом с Салатиком?       Рин тихо рассмеялась и обняла его за плечи.       — Домик для Цапли. Хорошая идея.