Рациональные люди

      Минами сидела на краю стола, перебирая инструкции по радиооборудованию уже по третьему кругу, не читая. Сенку возился с механизмом неподалеку — какая-то мелочь скрипела и требовала внимания. Оба делали вид, что заняты своими делами, но на самом деле ждали Рин.       — Долго она сегодня, — первой нарушила тишину Минами.       — Вернётся. Очередная экзистенциальная встряска, — отозвался Сенку, не отрываясь от прибора.       Месяц выдался тяжёлый.       Рин металась от идеи к идее, от увлечения к увлечению, а люди, с которыми она знакомилась, становились всё более странными. Никто никогда их не видел, но, судя по её словам, обитали буквально за углом и занимались самыми невероятными вещами.       Сначала Сенку и Минами просто слушали с интересом. Потом начали переглядываться поверх головы Рин, пока та не видит. А потом поняли, что волнуются, но не знали, как помочь. Поэтому просто старались быть рядом — на случай, если она совсем потеряется в своих поисках или свяжет себя с чем-то совсем из ряда вон.

***

      — Я буду пчеловодом! — Рин влетела в комнату, чуть не снеся плечом косяк. — Мёд, воск, прополис — всё натуральное, полезное. Я сегодня с пасечником познакомилась, он мне всё показал — ульи, рамки, дымарь. И дал попробовать свежий мёд прямо из сот, ещё тёплый, густой, тянется так. В детстве такая редкость была, мёд выменивали, берегли, по чайной ложке растягивали на неделю. А он говорит — хочешь, научу? Ну я и подумала — хочу! Он прямо при мне крышку снял, а там тысячи их! Представляете, какая это ответственность — целые семьи пчёл. И они совсем не злые.       К обеду от энтузиазма не осталось и следа. Объяснила только: "Они меня не приняли." Кто — пчёлы или пасечники — уточнять никто не рискнул. Зато через неделю снова влетела, сияя.       — Тут один парень, представляете, сделал такую крошечную машинку — иголочка крепится к моторчику, и она очень быстро вибрирует вверх-вниз. Краску вводит прямо в дерму, и рисунок остается навсегда!       Это был тот редкий момент, когда Сенку не знал, что сказать. Рин приняла молчание за восхищённое внимание и закатала рукав:       — И смотрите, — она показала локоть. — Он мне сделал. Говорит, что может научить. Прикольно же?       На внутренней стороне локтя красовалось маленькое аккуратное сердечко. Минами подошла ближе:       — Прикольно, но это вообще легально или...       — Ага! — Рин довольно покрутила рукой, разглядывая татуировку. — Ладно, я пошла, мне ещё хлорку взять надо.       И упорхнула, не дожидаясь реакции. Сенку посмотрел на дверь, надеясь, что ответ на все вопросы вот-вот вернётся сам.       — …хлорку взять. Ладно. Хотя бы не в подвале с ржавыми иголками.       Ещё через неделю Рин сообщила:       — Меня, кстати, сегодня вечером не ждите, — она завязывала волосы в небрежный узел и уже направлялась к выходу. — Там в сарае теперь художественный кружок, ну, что-то вроде. Ребята так красиво рисуют! Меня пригласили попозировать.       — Моделью? — переспросила Минами.       — Да чего там, просто посидеть, попить чаю, они рисуют. Ничего такого.       И исчезла, оставив за собой шлейф вдохновения, а позже вечером вернулась необычно тихо. Щёки покрасневшие, взгляд куда-то вдаль — или в себя. Она прошла мимо, не сказав ни слова, и задумчиво села на стул.       — Ну? — осторожно спросила Минами. — Как художественная встреча?       — Художники хорошие... — Рин посмотрела на неё с лёгкой заторможенностью. — Очень серьёзно относятся к искусству.       — А что рисовали?       — В итоге — драпировку, — Рин немного покраснела. — Когда я пришла, там уже кто-то позировал голый. Я поняла всё, когда одна из девушек сказала: "Если тебе неловко — вот простыня". Я в неё завернулась и просидела так три часа.       Дальше — хуже. Рин сидела на корточках у ящика с кусками ткани, что-то выбирала, сортировала, сворачивала рулонами. Внезапно она подняла голову и сказала:       — А я же так и не приручила волка.       — Ну куда уж волки... — пробормотала в ответ Минами, едва шевелясь.       — Технически ты уже жила среди приручённых волков. Собаки — это результат многолетнего отбора, — Сенку провернул отвёртку, не отвлекаясь. — Хищника до мопса довели чистой селекцией.       — Мопсы, — хихикнула Минами, вспоминая. — Волк и представить не мог, кем в итоге станет... Кстати, мопсы вымерли или нет? Я бы взяла себе одного...       Рин даже не слушала. Всё глядела куда-то в дальнюю точку, словно вспоминала что-то.       — Если волка научить понимать, что ты не враг, он никогда на нападёт, — тихо сказала она. — Это же в их крови. Не то что люди...       Сенку чуть помедлил, глядя на неё боковым зрением, но промолчал. Рин ещё пару минут повозилась с тканью, потом аккуратно сложила в стопку, встала и направилась к выходу. Прошло минуты две, прежде чем Сенку поднял голову:       — Она что сказала в конце?       — По делам пошла, вроде.       — Она же не пошла волка искать?       Минами посмотрела на него и чуть нахмурилась:       — ... не знаю.       Да, месяц выдался тяжёлый для всех.       — А сейчас она где? — попросил напомнить Сенку.       — Я ей подкинула идею про косметику, — отозвалась Минами. — Нашла пару девчонок, которые помешаны на всём натуральном. Хотят научиться деревенским секретам: отвары там, масла, бальзамы для волос... Вроде бы Рин заинтересовалась. Надеюсь, зайдёт.       Сенку только вздохнул. Он уже долго перебирал в голове варианты — что ей предложить, куда направить — и всё упиралось в одно: нужное, полезное, практичное. Где-то он проморгал момент, когда мир перестал выживать и тихо перешёл к категориям жизни. Пока он возводил цивилизацию кирпич за кирпичом, Рин искала что-то совсем другое, а он сам давно забыл, как это называется.

***

      Рин лежала лицом в подушку, почти не шевелясь. Изготовление косметики не зашло, потому что ничего нового в этом не было. Минами сидела рядом, облокотившись на локоть, какое-то время просто смотрела на неё.       — Ты ведь умеешь обращаться с растениями. Мне кажется, тебе бы подошло… ну, что-то вроде флористики.       Ответа не было. Минами повернулась к ней, заговорила серьёзнее:       — Представь: у тебя лавка, вся в стекле. Там светло, пахнет пряно… На полках цветы, которые больше нигде не растут. Людям не хвататет красоты, особенно сейчас, когда мир восстанавливается. Букеты на праздники, украшения для дома... Это же здорово.       Та по-прежнему не реагировала.       — Рин? — окликнула Минами.       Из подушки донеслось приглушённое:       — Да кому они нужны... Постоят немного, да завянут. И выкидывать их потом придётся. Как и всё остальное.       Минами прикусила губу.       — Попробуй, а?       Рин чуть повернула голову.       — Чтобы что?       — Чтобы попробовать.       Рин снова уткнулась в подушку:       — Я не знаю, что мне делать, Минами. Совсем не знаю.       На фоне всего, что сейчас происходило, это казалось особенно жалким. Вокруг неё так долго строили столько всего огромное — такое, от чего захватывает дух, — и она, наверное, сама того не замечая, ждала, что её "своё" тоже будет таким. Что когда найдёт, сразу узнает, без сомнений, без вопросов, как узнают своё отражение в воде. А вместо этого — смутное ощущение, что мечтала о чём-то другом, и невозможность вспомнить, о чём именно, потому что она, кажется, так и не дала себе это сформулировать.       — Это всё такая ерунда, — сказала Рин вслух.       Минами подняла голову.       — Не понимаю, зачем Сенку это придумал вообще.       — Правда не понимаешь?       — Правда.       Минами отложила блокнот, перекатилась по полу и улеглась рядом — голова к голове, так что Рин видела её лицо вверх ногами. Помолчала, глядя в потолок.       — Он вернётся рано или поздно. И первое, что сделает — посмотрит на тебя. Не на то, что вы построили. На тебя саму. И он хочет увидеть девушку, у которой была жизнь. Которая что-то делала, кого-то любила, где-то была. Он там каждый день будет держаться за мысль о тебе и что у тебя всё хорошо. Если окажется, что это неправда — он себе не простит. Он же как лучше для тебя хочет.       Рин долго смотрела на подругу. Потом села. Потёрла лицо ладонями так жёстко, будто пыталась проснуться.       — Ладно, — сказала она глухо, в ладони. — Ладно.

***

      У Камуи, в свою очередь, не было таких метаний, как у Рин. Никаких душевных поисков, тяжёлых ночей лицом в подушку и разговоров о смысле жизни. Мир сам протянул ему руку и сказал: "А вот тебе, парень, сразу место готово". Непонятно было, кто кого выбрал — Камуи новую жизнь или новая жизнь его.       Сейчас он стоял перед группой недавно оживлённых — те, ещё вчера бывшие в камне, сегодня уже были хорошо одеты, с тусклым взглядом, но с искрой: мол, ничего, прорвёмся. Всё ведь уже почти построено, правда? Город есть. Крыши есть. Еда растёт. Даже лампы ночью светят. Да, ситуация тяжёлая, но надежда была. Была до тех пор, пока не появлялся Камуи со своими инструктажами, суть которых была: "Вы умрёте в девяноста девяти случаях из ста, и дело даже не в апокалипсисе".       — Кабан весит в среднем двести килограммов, — рассказывал он. — Бежит со скоростью пятьдесят километров в час. Клыки пробивают рёбра, как гвозди доску. На растерзание уходит три минуты. Вопросы есть?       Вопросов было миллиард, но никто их не задавал.       — Медведь очень любопытный и всё слышит с расстояния трёх километров, — продолжал Камуи. — Его можно спугнуть резким звуком. Орите низким голосом, но только пару раз. На третий он решает, что вы не угроза, а слабак. Бежать бесполезно — он быстрее. Лапой сносит башку одним ударом.       Теперь было страшно всем. Из слов Камуи складывалась железная схема: если кабан тебя не прикончил, не радуйся — медведь в трёхкилометровом радиусе уже услышал возню и идёт посмотреть. Звать на помощь тоже нельзя — потеряешь уважение в глазах медведя. А с теми, кого он не уважает, он не церемонится. Надежды нет.       — И не забывайте, — Камуи обвёл группу взглядом, — леса тут больше. И он старше. Он был тут, когда вы потеряли свои города. Он будет тут, когда вы их опять построите...       — Я не понял, это вообще что? — тихо спросил один из парней. — Мы просто расходники?       — В смысле? — переспросил второй.       — Нас тут оживили, да? Всё якобы круто. По факту — нас в шахты отправят, мы там сдохнем через неделю, а они следующих оживят. И всё.       — Да брось... Это просто... ну, техника безопасности.       Камуи продолжал говорить — о правилах обработки воды или об опасности ядовитых грибов, уже не разобрать. Но каждое слово звучало как шаг в сторону от иллюзии, что эта новая жизнь лучше старой.       — Теперь пойдём в лес на практику, — объявил Камуи, отворачиваясь от группы.       За его спиной послышался странный звук, словно кто-то одновременно кашлянул, чихнул и споткнулся. Камуи обернулся. Группа растаяла. Только что здесь стояло человек пятнадцать, а теперь было трое.       — Не понял. Где все? — спросил Камуи у оставшихся.       Один пожал плечами. Второй уставился в землю. Третий начал что-то мямлить про внезапную головную боль у товарищей.       — Ладно, — сказал он задумчиво. — Так пойдём.

***

      — Вот. Запомните этот взгляд, — Камуи кивнул в сторону поляны. — Если вы его увидели — вы покойник. Я сейчас серьёзно.       За ближайшим кустом, метрах в двадцати, стоял бык. Тяжёлый, чёрный, как глыба. Глаза не моргали и смотрел прямо на них. Трое из группы переглянулись. Непонятно было — это угроза, интерактивное обучение или что вообще происходит?       Бык глухо и угрожающе мыкнул. Звук был такой, будто кто-то выдавил воздух из кузнечного меха. Глухой, напряжённый, с глубоким металлическим оттенком. И медленно, как лавина, набирающая ход, бык двинулся к ним.       Трое смотрели на Камуи. Камуи смотрел на них. Потом сунул руку в карман.       — Посмотрим, примет ли он угощение, — Камуи достал... печенье. — Это домашнее. Овсяное. На молоке, — пояснил он зачем-то.       Под изумлённые взгляды Камуи шагнул вперёд и подошёл к животному сбоку. Бык остановился. Его глаза — это были не глаза. Это были две чёрные дыры, из которых смотрела древняя злоба. Ни тени сомнений. Ни намёка на душу. Только "ударить" и "снести".       Камуи протянул печенье. Бык фыркнул.       — Это плохо. Если бы съел — может, был бы шанс. А так... — Камуи обернулся. — Нам и бежать-то некуда.       Трое медленно осознали, что это не учебный сценарий. Совершенно точно не сценарий. Камуи всё ещё протягивал печенье, помахивая им перед мордой быка. Тот мотал головой, но печенье игнорировал напрочь. Камуи даже чуть усмехнулся:       — Привередливый. Надо что-то другое придумать...       — Чё нам делать-то!? — прошипел кто-то из троих.       — Ну не бежать точно, — отозвался Камуи. — Можно только в крайнем случае. Лучше за дерево уйти.       И началась странная игра в кошки-мышки. Они кружили вокруг стволов. Бык, казалось, то терял к ним интерес, то вновь приближался. Руки у всех тряслись, во рту пересохло, а каждый шорох заставлял вжиматься в кору плотнее.       Камуи прятался за деревом напару с одним из парней — худощавым, высоким, с лицом, которое уже пять минут держалось на одном выражении: "я смирился, что умру молодым".       — Мне иногда приходит в голову мысль, что я тупой, — вдруг сказал Камуи.       Парень повернулся к нему.       — Что?.. Почему?..       — Каждый день иду в лес, смотрю смерти в лицо и предлагаю ей печенье. Нахера?       — Чтобы повыпендриваться перед нами?       Камуи кивнул — ответ был правильный и честный. Он перевёл взгляд на двоих у соседнего дерева — там один уже молился, другой чуть слышно шептал: "Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…" — даже неясно, кому именно: быку, инструктору или тоже богам. Камуи вскинул руку и показал им большой палец. Жест был настолько неуместен, что все застыли, как прибитые.       — Всё нормально, — почти шёпотом сказал Камуи. — Типа.       Трое с усилием оторвали взгляд от него и снова посмотрели на быка.

***

      Рин лежала на полу и смотрела в потолок. Потолок был скучный. Она уже три раза пересчитала доски. Сорок семь. Или сорок восемь, если считать ту, которая обрезана у стены. Перевернулась на бок. Посмотрела на стену. Стена тоже была скучная.       Встала, подошла к окну. За окном мужчина нёс бревно. Потом прошла женщина с корзиной. Потом никого. Рин простояла у окна минут десять, надеясь, что случится что-нибудь интересное. Не случилось.       Она постояла у стола. Постояла над растением, которое не нуждалось в поливе ещё три дня. Полила. К обеду она переставила всю мебель. Через час переставила обратно. К двум перебрала кладовку. Вспомнила про грибы, которые сохли у печки с прошлой недели. Сняла с нитки, убрала в банку. Почистила новую порцию, нарезала, развесила. Закончила к четырём.       И тут хлопнула дверь — Сора вернулся из школы.       — Как день? — Рин подлетела так, будто ждала его под дверью с шести утра. — Что было в школе? Какие уроки? А на математике контрольную писали в итоге?       — Привет...       — А почему так поздно пришёл? Опять гулял с тем пацаном в зелёной толстовке?       — Да...       — Как его зовут? Почему в гости его не пригласил познакомиться? Я приготовлю что-нибудь. Я кстати сделала шоколадные кексы с сыром. Есть будешь?       — Шоколад с сыром?       — Захотелось чего-то новенького. Ну так что? Или ты обедал? Что на обед давали? Всё съел? А добавку брал? Тогда кексы на вечер...       — Рин, — Сора отступил на шаг, — я только вошёл.       — Ну и что? Рассказывай!       Он попытался протиснуться мимо неё к своей комнате. Не вышло — Рин перегородила проход.       — Что рассказать?       — Всё!       Сора понимал, что происходит. Рин сходила с ума от скуки, потому что стала официально безработной, и готова была вцепиться в первого, кто окажется рядом. Сегодня этим первым оказался он.       — Математика сегодня была, — начал он неохотно. — Потом японский. Потом физика...       — О, физика! — Рин схватила его за рукав. — А что проходили? Вы же на механике сейчас, да?       — Откуда ты...       — Я программу видела. Ну так что, начали новую тему?       — Вроде...       — Что проходили? А формулу уже давали? Ну, эту — расстояние равно скорость на время? А единицы измерения разбирали? А задачки решали?       — Я не очень понял...       — Я обьясню! А учебник у тебя с собой? А давай вместе домашку сделаем!       Да, Сора всё понимал и хотел ей помочь — правда хотел. Просто по-другому. Может, выслушать. Может, вместе погулять. Может, просто побыть рядом. Но Рин выбрала другое хобби и уже усадила его за стол.       — Ну, — она потёрла руки, — с чего начнём?       Сора смиренно выложил на стол учебник по физике, и на секунду закрыл глаза, предсказывая своё ближайшее будущее: он обречён показать не только это, но вообще всё. Что было задано вчера, сегодня, на завтра, на послезавтра, на следующую неделю. Рин мгновенно потянулась к стопке, как голодный кот к шуршащему пакету. Листы перелистывала быстрее, чем он успевал назвать предметы.       — Прекрасно! Отлично! Идеально! Я тебе помогу… помогу так, что ты завтра гением придёшь! Давай сюда математику. И японский дай. И… это что? Биология? Супер! Всё давай!       — Не обязательно же всё в один день делать… — не терял надежды Сора.       — Сделаем наперёд, пока голова свежая.       Рин листала тетрадки с азартом ревизора, Сора терпел с покорностью святого. За два часа сквозь вздохи, жалобные взгляды и попытки сбежать он всё-таки сделал всё заданное. Она довольная, он уставший, но не сломленный.       — Вот видишь. Ничего сложного, — Рин потянулась к нему и быстро потискала за щёку, прежде чем он успел увернуться. — Свободен на сегодня.       Сора что-то невнятно буркнул, собирая тетрадки, а она тем временем пролистнула учебник… и вдруг залипла где-то в конце.       — А это что?.. Кор… кор-пус… — она прищурилась, проводя пальцем по строке. — Корпускулярно-волновой дуализм. М-м… интересненько.       — Не сегодня… — Сора сразу напрягся. — Рин, не сегодня, пожалуйста.       — Да подожди, — она ткнула в страницу, глаза загорелись. — Тут рисунки. Дай посмотрю нормально.       — Это через два года, — попытался он забрать книгу. — Дай сюда. Мы это ещё не проходим!       — Мне просто любопытно, — Рин увернулась и начала читать вслух — специально медленнее, чем нужно, только чтобы его позлить. — Так… опыт какого-то Юнга. И Уилера, — она повернула учебник так, чтобы он видел. — Читай вслух.       Сора вздохнул и начал:       — Свет ведёт себя как волна, когда проходит через две щели, он создает интер...ференционную картину, то есть полосы, как волны на воде.       Он перевёл взгляд ниже.       — Но если поставить датчик и зафиксировать, через какую щель прошёл каждый фотон — картина меняется. Свет ведёт себя как поток частиц.       Сора нахмурился.       — Не понял. Одно и то же, но ведёт себя по-разному?       Рин заглянула в учебник.       — При выключенных датчиках две полосы, а при включённых — несколько. То есть узнать и не повлиять — нельзя?       — Выходит, что нельзя, — Сора уставился на картинку с полосками. — Ерунда какая-то.       Рин листала дальше, хмурилась, возвращалась к началу главы.       — Ладно, — сказала наконец. — Через два года поймёшь — мне объяснишь. И Сенку конкуренцию составишь.       — Я лучше чай попью. Ты хочешь?       — Ага, — Рин махнула рукой, даже не глядя. Она уже уткнулась в следующую страницу. — Принеси… что-нибудь.       И всё. С этого момента учебник её засосал окончательно. Она подалась ближе, устроилась поудобнее и открыла параграф сначала на той теме, что только что обсуждали, потом на следующей, потом ещё дальше. Чай, который Сора принёс, так и остался стоять на краю стола и остывать.       К вечеру комната уже темнела, а Рин всё ещё сидела над физикой, пока тихо не открылась дверь. Она хлопнула учебником и вытянулась. Хищник, который выслеживал добычу несколько часов подряд и наелся… всё ещё искал кого бы догрызть. Новая цель нашлась мгновенно: Камуи, который только успел снять ботинки.       — Как дела? — невинно поинтересовалась Рин.       — Устал, — ответил он, вместив в это слово, что он трое его стажёров три часа ждали, что бык уйдёт. И совершенно не почуял подвох в голосе Рин.       А подвох не заставил себя ждать. Поток вопросов обрушился, как весенний паводок: как день, что делал, как прошёл инструктаж, сколько новеньких, почему их так мало, почему поздно, почему рано, кто попадался по дороге, о чём думал, почему думал не о том, почему вообще так мало думал. Камуи дважды пытался уйти — потерпел поражение.       — В общем, — Рин дошла да финала беседы. — Я тут пока вас всех ждала, хотела мебель переставить. Но места не хватает. Шкаф мешает.       — Нет, — сказал Камуи заранее.       — Я ещё ничего не попросила.       — И не надо.       — Давай его сдвинем. Сразу просторнее станет.       — Было десять шагов от двери до стены. И будет десять. Шкаф тут ни при чём.       — Смотри. Шкаф напротив окна. Стол — вдоль, чтобы свет красиво падал. Диван к той стене. Освободится место у входа. Поставим туда вешалку. Или полку. Или оба сразу — вешалка снизу, полка сверху...       — Откуда у нас вешалка?       — Найдём.       — А полка?       — Сделаешь?       Камуи смотрел на неё и понимал — спорить бесполезно. В глазах у Рин уже горела новая планировка, новая расстановка, новая жизнь.       — Я только вошёл, — пожаловался он тихо.       — Вот и отлично. Ты свежий. Берись за тот угол.       Сора наблюдал из-за дверного косяка за перестановкой шкафа, держась в тени как опытный натуралист. Он сочувствовал Камуи… но не настолько, чтобы вмешиваться. Он уже отсидел своё с учебниками. Теперь очередь старшего. Вселенская справедливость.       Ужин после прошёл мирно. Шоколадные кексы с сыром, вопреки ожиданиям, оказались съедобными, даже неплохими. Чай был горячим, сладким, привычным.       Рин сидела над чашкой и тоскливо перебирала ярлычок на пакетике — туда-сюда, туда-сюда. Камуи молчал. Сора тоже. Оба старательно не шевелились, не издавали лишних звуков — не трогай лихо, пока оно такое тихое.       — Вообще не понимаю, почему мы нигде не гуляем... Как вы можете целый вечер дома сидеть... — Рин обвела взглядом комнату, словно та внезапно стала слишком тесной даже после перестановки.       — А куда ходить? — Камуи пожал плечами. — Тут ничего нет.       — Полно всего, — Рин крутила ярлычок быстрее.       — Ну так иди.       — Да всё не то… — она насупилась, сама не понимая, чего хочет. Ярлычок накрутился на палец, размотался, накрутился снова.       Сора посмотрел на неё — жалко как-то стало. Она ведь правда мается.       — А чем вы в детстве занимались? Ну, вместе?       — В лес ходили, — Рин чуть оживилась.       — А куда?       — Да куда угодно. Лишь бы не дома сидеть... Один раз нашли дерево, в которое молния попала — внутри всё выгорело, а снаружи целое. Залезли внутрь и сидели там до темноты.       — Мне и дома было нормально, — поправил Камуи. — Я ходил, чтобы ты не убилась.       Рин отмахнулась:       — Да прекрати, ничего бы со мной не случилось.       Сора посмотрел на одного, на другую. Логику он не понял:       — А меня почему тогда в лес не пускаете?       — Опасно же, — ответила Рин.       — А вы-то почему ходили? — не сдавался Сора.       Камуи поставил чашку, глухо стукнув по столу:       — Чтобы узнать, что там опасно. Поэтому тебе нельзя туда. Перенимай опыт.       — Это нечестно... — Сора угрюмо уткнулся в чашку, пока Камуи вернулся к кексу.       А Рин смотрела в окно, подперев щёку рукой. Дерево с молнией. Овраги. Ручьи. Когда это было — десять лет назад? Больше? Она перевела взгляд на братьев. Может, можно что-то придумать. Втроём. Что-то новое. Она потянулась за вторым кексом и начала размышлять.       Мысль пришла быстро и резко.       — О! — она стукнула ладонью по столу, забыв о кексе. — Я знаю!       Камуи перестал жевать. Сора поднял голову.       — Поход! — почти прокричала она. — С детьми! С друзьями! Сора, ты же хочешь в лес? Конечно хочешь. А сколько у тебя одноклассников? Пять? Десять?       Сора не успел ответить.       — Неважно, всех возьмём! Камуи, ты же учишь взрослых выживанию? — Рин развернулась к нему. — Учишь. А дети? Ты же можешь научить их костёр разводить? Можешь! Детям всё интересно! Кострище — вау, огромное! Следы — чьи, куда, зачем? Кохаку возьмём? Отлично! Грибы — можно есть, нельзя есть, а почему? Со мной будем собирать.       Камуи молчал. Он уже понял, что его мнения не спросят. Слова и идеи из уст сестры посыпались дальше.        — Им сейчас столько всего нужно понять, научиться, попробовать. Новый мир, новые навыки, новые открытия — а с кем, как не с нами?       — Да, — Сора улыбнулся во весь рот. — Давай! Через комитет можно организовать.       — Какой комитет?       — Школьный. Родительский.       — У вас есть родительский комитет? И что они делают? Кто там вообще? Сколько человек? Как часто собираются? Почему я не знала?       Камуи думал, что сейчас лучше не вставлять слово и не давать никакой дополнительной информации, потому что планы Рин уже катились, как телега на полной скорости, и ничто её не остановит. Младший такими мудрыми знаниями о женщинах не обладал, поэтому телегу разгонял сильнее, сам того не ведая.       — Там три человека, — пояснил Сора. — На последнем собрании шторы обсуждали. Менять или нет.       — И?       — Решили менять. Это всё, что я знаю.       Три человека. Лето на дворе, осень впереди, а дети сидят по домам, и всё, на что хватает родительского комитета, — это шторы.       — То есть там никто ничем не занимается, — сделала вывод Рин. — Когда следующее собрание?       Камуи мысленно простился с выходными.       — Завтра спрошу! — весело пообещал Сора. — И скажу, чтобы тебя обязательно позвали!       Рин расцвела. Обошла стол, сгребла Сору в охапку, потискала так, что он пискнул.       — Люблю тебя, — она чмокнула его в макушку, довольная до неприличия. — Всё, я пошла. Надо Кохаку найти, может ещё кого... Камуи, а ты Кирисаме позови.       Дверь хлопнула. Шаги простучали и стихли. Тишина. Сора медленно повернулся к Камуи. Тот сидел неподвижно, глядя в пустую чашку. Ни слова за двадцать минут. Это пугало больше.       — Это... звучит как что-то полезное... кажется, — выдавил Сора в оправдание.       Молчание.       — Слушай, — он заёрзал. — Когда поход будет — притворись, что заболел. Я прикрою. Скажу, что ты кашлял. Или хромал. Или оба сразу. Тебе не обязательно идти.       — Да нет, схожу, — Камуи вдруг потянулся и ладонью взъерошил Соре макушку.       — Правда? — тот поднял глаза, будто не ожидал такой гибкости.       — Хуже уже не будет, — отозвался Камуи.       — А после похода её поток энергии спадёт?       — Нет.       — Блин...

***

      — Я была в комитете, потом на общем собрании. Там та-а-ак ду-у-ушно, Сенку. Знаешь, сколько это длилось? Три часа. Три! Пять человек сразу — да, отличная идея, дети на природе, свежий воздух, обучение. А вторая половина — вы с ума сошли? В лес? С детьми? Там же звери! Там же можно заблудиться! А если дождь? А если кто-то ногу сломает? А раньше, говорят, были специальные зоны — огороженные, оборудованные, с медпунктами на каждом углу. Всё по-человечески. А вы куда их тащите — в дикий лес?       Она набрала воздуха.       — И пошло-поехало. Один говорит — безответственность. Другой — а кто будет отвечать, если что? Третий вообще сказал, что я слишком молодая, чтобы такое организовывать. Молодая! Я в их возрасте уже...       Она осеклась. Махнула рукой.       — Неважно. В общем, выслушала много всего. Такого, что не хотела.       Сенку смотрел на неё молча. Ждал. Рин вздохнула, теперь уже тише и грустнее.       — В итоге больше половины проголосовали против. Ну и... если честно, они правы. Отчасти. Это и правда не так безопасно, как раньше. Но иначе же никак, да? Ну дикий лес. Ну да. Другого у нас нет. Извините.       — Пусть тогда дома сидят. Ждут, пока потолок на голову рухнет. Тоже риск. С вами троими вероятность проблем минимальная. Камуи один стоит десяти инструкторов. Плюс ты. Плюс Кохаку. Добавь ещё пару адекватных — и статистика на вашей стороне.       — Ты правда так считаешь? — спросила она тихо. — Что это не глупая затея?       — Я считаю, что там просто проблем боятся. И что решение приняли без тех, кого это касается напрямую. Детей вообще кто-нибудь спросил, хотят ли они?       Рин на секунду задумалась, медленно повернула голову. В углу Сора сидел за столом, старательно решая задачки по математике, полностью вне их разговора.       — Сора, зайчик, иди сюда.       Он поднял голову, удивлённо моргнул, но подошёл.       — Ты с одноклассниками про поход говорил?       — Нет, — честно ответил он. — Я ждал, пока вы договоритесь. Рассказать всем, что будет поход?       — Нет, наоборот. Скажи, что его не будет.       — А он будет?       — Будет. Если сделаешь как я говорю.       Рин подвинулась ближе. Взяла его за руку. Ласково заглянула в глаза.       — Скажи кому-то из друзей: жалко, что родители против похода. Я уже настроился. Думал, всей компанией выберемся… а на собрании всё зарубили. Голос грустный, глаза в пол. Понял?       Сенку вмешался:       — И скажи, что тема похода была бы — Minecraft в реальной жизни.       — Чего? — Сора округлил глаза.       — Minecraft. Real life. Будете добывать ресурсы, крафтить оружие, строить убежище, защищаться от мобов. Запомнил?       — Ага.       — Всё, беги, — сказала Рин и легко подтолкнула его обратно к столу и только потом посмотрела на Сенку. — Мы только что устроили тихую диверсию, да?       — Завтра вечером во всех домах начнётся: мааам, ну пожалуйста, пааап, ты не понимаешь, а вот Соре можно...       — Слёзы, крики, хлопанье дверьми.       — Родители будут в ужасе.       — Зато дети — в восторге.

***

      Следить, чтобы дети не убились в лесу — занятие нужное, но вряд ли то, что имел в виду Сенку, когда говорил "найди себя". Восемнадцать голов и семьдесят две конечности, которые нужно вернуть родителям в целости и сохранности. Рин считала их каждые пять минут как овец перед сном, только овцы не пытаются залезть на самую высокую ёлку в радиусе километра просто потому, что она высокая.       Она учила их вещам полезным — как разводить костёр без ожогов, как ставить растяжки от диких зверей, как не теряться в тумане, что если встретить змею — не надо трогать и бежать, нужно просто медленно отойти. И она ведь всё понимала. Понимала, что эта обязательная, скучная часть ничего не решит, что удержать внимание даже одного ребёнка инструкциями невозможно. Поэтому дальше шла вторая половина: заготовленные игры, маршруты, испытания, где обучение пряталось за азартом. Она сама всё это придумывала, записывала, перекраивала правила, три недели проверяла площадки, меняла мелочи — только чтобы в нужный день всё прошло легко, живо, идеально.       Детям, впрочем, было всё равно.       Меры безопасности проигрывали в честном бою идеям вроде качаться на ветке над оврагом, ловить лягушек голыми руками, есть жареных муравьёв, потому что они на вкус как арахис, бросать камни в шершней и убегать.       Сора должен был быть на стороне Рин. Свой человек в стане врага. Тот, кто следит за одноклассниками изнутри, первым тормозит гениальные детские самоубийства и сообщает старшим, если что-то идёт не так. Но с Сорой с самого начала что-то пошло не по методичке. Среди детей он числился матерым хулиганом с репутацией почти мифологической. Во-первых, он вырос в этих лесах, и все маршруты, схемы обмана и тайники оказывались его идеей. Во-вторых, он, на секундочку, знал, что такое серная кислота, держал её в руках и даже нюхал — спасибо Сенку за насыщенное детство и научное просвещение. В-третьих, он как-то давно проник в тыл врага в одиночку, и это не фигура речи — Нанами Рюсуй, между прочим, не смог, а Сора смог, ещё и капитана спас от смерти верной. В-четвёртых — и тут голос понижался до шёпота — он воевал с американцами. Суйка и Мирай всё подтвердили.       С такой биографией предотвращать авантюры было как-то не солидно.       Поэтому когда ночью кто-то предложил сбежать из палаток и поиграть в прятки в тёмном лесу, Сора оказался на перепутье. С одной стороны — сестра с братом, доверие, ответственность. С другой — семнадцать пар глаз, смотрящих на него с надеждой.       Он выбрал второе. Герой не сдаёт своих. Герой ведёт их в темноту.       Нашли детей через сорок минут. Троих на дереве, двоих в овраге, одного в ручье, Сору — организующим вторую смену побега. Рин считала фонарём головы, и каждый раз, смотря, как Камуи стаскивает очередного ребёнка с веток, ловила себя на странной мысли: если это и есть её "искать себя", то звучит это подозрительно похоже на старое доброе "решать тридцать проблем за раз".       Ген, будь он рядом, наверняка бы уже разложил это по своим любимым полочкам — придумал бы какой-нибудь звучный термин, что-нибудь про синдром спасателя или про людей, которые умеют существовать только в режиме чужих задач. Сказал бы, что она просто не выходит из привычной роли, что для неё забота — это язык, на котором она думает, и потому любое "кто я" автоматически превращается в "найди, кому ты сейчас нужнее всего". И пока эти два вопроса для неё звучат одинаково — ответа не будет.       Но Гена рядом не было. Поэтому на следующее утро, когда последнего ребёнка сдали родителю, Рин просто сидела и не понимала, где ошиблась. Сенку спросил об этом уже под вечер:       — Как прошло?       — Дети довольны, — слабо улыбнувшись, ответила Рин.       По её тону было ясно всё, что она не сказала. Сенку это считал мгновенно: и вымученную лёгкость, и усталость, которая была не от беготни по лесу. Он отвлёкся от работы, отложил карандаш и подсел рядом, не задавая больше уточняющих вопросов,       — Ты за месяц узнала про себя больше, чем за предыдущие годы. Что не нравится, что не твоё, куда не хочешь. Это тоже ответы. Пробуй дальше. Ошибайся, меняй, бросай, начинай заново. Пока я смогу тебя поддерживать — буду поддерживать в любой идее. Просто если честно, — Сенку взял её руку и повернул так, чтобы видеть локоть, — мне иногда страшно от того, что ты ещё удумаешь.       Рин опустила взгляд туда же.       — А татуировка реально не смоется?       — Вообще-то нет.       — Вот это да.       Маленькое сердечко, набитое неизвестно кем, неизвестно чем, в неизвестно каких условиях. Сенку тяжело вздохнул. В молчании читалась одна предельно простая мысль: он просто хотел, чтобы последствия этих проб не оказались болезнее, чем она рассчитывала. Рин это уловила без пояснений.       — Ладно. Тогда я, пожалуй, выпишусь из экспедиции альпинистов в следующем месяце.       — Ты где альпинистов нарыла?       — Ну вот тут прям, недалеко… — махнула рукой куда-то на север.       Сенку ещё пару секунд смотрел на неё, потом, видимо решив, что на голодный желудок такие разговоры лучше не продолжать, кивнул в сторону выхода.       — Пойдём. Тебя хотя бы накормить надо, прежде чем ты ещё куда-нибудь запишешься.       Он поднялся первым, открыл дверь, уже собираясь что-то договорить...       — Бл#ть.       И сразу же закрыл её обратно. Повернул голову к Рин.       — Почему на крыльце сидит волк?       Рин метнулась к окну, отодвинула занавеску — и её лицо расплылось в улыбке.       — Это он! Он пришёл!       — Кто — он?       — Ну, он! Тот самый! Я же говорила, что пыталась приручить! Он меня запомнил!       У двери случилась короткая возня, в которой логика проиграла упрямству с разгромным счётом. Сенку не помнил, как именно проиграл. Помнил только, что в какой-то момент держал дверь, потом держал Рин, потом не держал ни того, ни другого, а она уже была снаружи и махала ему рукой.       — Он спокойный, посмотри сам. Просто сидит. Пойдём, пойдём, я тебе покажу!       Волк сидел в трёх метрах от ступенек. Передние лапы вытянуты, корпус собран, хвост уложен вокруг, как плащ. Шерсть густая, тяжёлая, с тёмным отливом — почти чёрная у основания и холодно-серая по верхам, будто присыпанная пеплом. Загривок высокий, шея мощная, морда узкая, выточенная.       — Ты такой красивый, — сказала ему Рин голосом, которым обычно разговаривают с котятами. — Ты знал?       Волк не приподнял голову, только ушами мотнул. Да, знал. Регулярно видел своё отражение. И в тёмной воде рек, и в том, как на него смотрят, когда думают, что он не замечает.       — Покушать у меня нет. Я не думала, что ты придёшь, — Рин повернулась к Сенку. — Шерсть на загривке гладкая. Если бы он нервничал, она бы встала. Знаешь, почему он вернулся? Волки запоминают тех, кто их кормил. Но если бы только за едой — ушёл бы, когда понял, что еды нет. А он лежит.       — И что это значит?       — Что я ему понравилась, — довольно пропела она.       Каждую секунду, пока Рин ворковала с волком, Сенку не дышал. В голове только расчёт: траектория броска, скорость атаки, время, за которое волк преодолеет три метра между собой и Рин, сила укуса волка — примерно 400 килограммов на квадратный сантиметр, кстати говоря.       Шансы закрыть Рин собой вовремя — смехотворные, но он всё равно был готов пожертвовать собой. Да, шесть лет работы. Да, ракета. Да, Луна. Да, всё человечество. Всё это сейчас стоило меньше, чем возможность оказаться между ней и этими зубами на полсекунды раньше. Его заменят другие умы, наука не остановится. А вот её ему не заменит никто и никогда. Так что приоритеты пришлось пересмотреть.       Рин сидела на корточках перед хищником и рассказывала ему, какой он милый. Хищник слушал. Сенку тоже слушал — одним ухом — а вторым ловил каждый шорох, каждое движение серой туши внизу.       И ведь даже разозлиться не получалось. На что злиться? На то, что она такая? Он знал, на что подписывался. Если рядом с ней происходит что-то статистически маловероятное — значит, это просто вторник.       Хорошо, что она передумала насчёт той горной экспедиции — иначе вернулась бы, видимо, не с фотографиями вершин, а с медведем. Сказала бы, что он выглядел грустным и она решила, что ему нужна любовь; или что медведь просто пошёл за ней, потому что она его погладила и он оказался очень тактильный. В общем, что-то такое. И, если уж честно, чего от неё ждать. Человек элементарно не в курсе, сколько вообще существует цивилизованных, не экстремальных, способов тратить свою социальную гиперактивность.       Нет, всё-таки надо было вмешаться.       Великий мозг человечества в этот момент сжигал калории быстрее доменной печи — и не на ракеты, не на формулы, а на то, чтобы одновременно следить за красивой, но потенциально смертельной картинкой в метре от себя, прокручивать с холодной точностью сценарии собственной преждевременной гибели и параллельно думать, куда вообще направить энергию Рин. Он перебрал в голове всё — их разговоры, её увлечения, провалы. Полез глубже, туда, где не работа и не выживание, а просто они вдвоём и ночь, которую некуда торопить. Одно старое свидание, полузабытое, напомнило о себе: когда они застряли до утра, пережёвывая какую-то ерунду про тёмную сторону и мотивацию Дарта Вейдера. Рин залезла в чужую логику, обжилась там за минуту и спорила о людях, которых никогда не встречала, о временах, в которых не жила, о фильме, который не видела — и всё равно находила аргументы, которые заставляли его запинаться. В итоге оба забыли, с чего начали, но расходиться не хотелось. Тогда он не понял. А сейчас понял. Может, стоит попробовать.       Альпинисты — есть. Художники — есть. Если уж мир породил столько организованного ответвления человеческой активности, то и до того самого он тоже дойдёт.       К закату волк поднялся сам, решив, что на сегодня ему хватит. Потянулся, широко зевнул, сонно показав клыки. Шерсть на боках уже успела нагреться от досок крыльца, и когда он встряхнулся, в воздух поднялась лёгкая пыль и сухие травинки. Он постоял секунду, прислушиваясь к лесу, развернулся и пошёл обратно. Между деревьями его силуэт быстро растворился, и через пару шагов осталась только шевелящаяся трава.       Зачем приходил — непонятно. Придёт ли ещё — неизвестно. Вывод был один: не кормить, не приманивать, не давать повода считать это место своим. Иначе однажды он придёт не один, или придёт голодный, или придёт в плохом настроении — и тогда всё закончится иначе.       — Господи, да просто помочись на пару кустов. Он не дурак, разберётся, что место занято. Не переживай, — прокомментировала Рин эти опасения.       Они шли на ужин, держась за руки. Она сияла так, что на неё оборачивались все прохожие. То забегала вперёд, то прижималась к плечу Сенку, то начинала болтать руками на ходу. Она даже толком не помнила, как выскочила на крыльцо, как села перед ним, что говорила. Всё было в густом, тёплом, золотистом от заката тумане. Волчок пришёл. Сам. К ней. Будто принёс ей последний привет из мира, который она всю жизнь считала своим. Лес, просторы, свобода, дикость — всё это последние годы терялось в стройках, в людях, в чужих списках и чужих срочностях, пока не исчезло совсем, и она уже начала бояться, что потеряла это навсегда. А волк нашёл. Выкопал откуда-то из-под завалов, принёс в зубах и молча положил к её ногам. Глупость, конечно, но у леса длинная память и странное чувство времени — он всегда возвращает своих.       Сенку шёл рядом молча, не выпуская её руки, и Рин кожей чувствовала его взгляды. Если бы она посмотрела прямо, наверняка уловила бы в его глазах лёгкий упрёк. Но его губы почему-то изгибались вверх. Не от её выходки с волком, а от чего-то другого, своего. Рин прищурилась.       — Ты чего?       — Ничего.       — Врёшь.       — С чего взяла?       — Я тебя знаю. Это лицо "я что-то придумал и молчу, чтобы потом эффектно выдать".       — Нет у меня такого лица.       — Сенку.       — Потом узнаешь.       — Да ну тебя, — она толкнула его плечом. — Хотя бы намёк?       — Намёк, — он чуть сжал её руку. — Кое-что интересное. Десять миллиардов процентов интересное.