Рациональные люди

      Ксено вошёл в лабораторию после обеденного перерыва и замер на пороге. Что-то сразу показалось тревожно неуместным и до боли знакомым.       Женская кофта небрежно свисала с микроскопа, один рукав покачивался прямо над линзой, а колбы, аккуратно отодвинутые от центра стола по дуге, явно освобождали место не для работы. Лабораторный халат болтался на штативе, словно там его оставили после спешного отступления. Стул был отъехавшим дальше, чем обычно. Карандаш валялся на полу рядом с открытым блокнотом, страницами вниз.       — Превосходно, — тихо проговорил Ксено, сложив руки за спиной. — Рабочее пространство как зеркало психики.       Он прошёл внутрь, взял с полки резиновые перчатки, достал маску, натянул за уши. Поглядел на УФ-лампу. Подумал. Передумал.       — Есть вещи, которые лучше оставить вне поля зрения, — прокомментировал он себе под нос, включая вместо УФ-лампы настольную.       Снял кофту Рин с микроскопа и аккуратно сложил на стул. Повесил халат Сенку на место. Открыл шкафчик, достал бутыль с хлорным раствором и отмерил большую дозу — как будто готовил стерильную операционную, а не отмывал последствия подростковых гормональных всплесков. Намочил салфетку и начал с главного стола, потом перешёл к микроскопу. К подоконнику. К штативу. К ручке ящиков. К колбе. Ко всем поверхностям, до которых могли дотрагиваться. Прошёлся вторым кругом. Выстроил склянки по росту, расставил пипетки в идеальном порядке.       Спустя почти час дверь открылась, и внутрь вошёл Сенку. Ксено в это время водил УФ-лампой вдоль панели стола, потирая подозрительное пятно салфеткой.       — Вот это меня вмазало… — он остановился на пороге, морща нос: помещение густо пахло хлоркой. — А ты зачем тут убрался?       Ксено молчал. Он продолжал тереть край стола, как будто не услышал. На самом деле услышал, просто мысленно считал до десяти. Сенку сделал пару шагов вглубь комнаты, всё ещё не понимая, что именно вызвало такую генеральную ярость.       — Ты нашёл кофту Рин? — Сенку заметил знакомую ткань.       — Нашёл.       — Отлично, она её как раз искала... — он огляделся. — А ты даже пыль стёр с потолка?       — Не провоцируй меня, — предупредил Ксено.       Его прибытие в Японию спустя два года, конечно, ждали. Был Ксено уставший, но сдержанно довольный. За спиной — тщательно упакованный двигатель: комбинированная ступень на жидком водороде и кислороде, собранная под его полным контролем. Ксено не доверял автоматике, которую не построил сам.       Сенку тогда встретил его почти официально: рукопожатие, краткий осмотр, сухой отчёт.       — Ты точно соблюдал параметры по тяге? — спросил Сенку на третьей минуте.       — В пределах допусков, — спокойно ответил Ксено.       — Надо было больше запаса.       — Мы не в игрушки играем. Перебор — тоже ошибка. Я не позволяю себе ошибок.       Сенку не ответил. Ушёл проверять сам.       Тем временем на побережьях Йокосуки Ксено уже ждал первый настоящий космодром новой эры. Он прошёл вперёд, провёл рукой по борту стартовой платформы. Абсолютно гладко. Ни трещин, ни перекоса. Зазоры минимальные. Он даже не нашёл, к чему придраться.       Мир также шагнул вперёд, стремительнее, чем за предыдущие пять лет. Первые города возникли по чёткой системе. Континенты снова светились ночью. Маяками стали ключевые месторождения: железо, медь, фосфаты, уран, графит. Сенку с командой прибывал туда с набором инструкций, ресурсов и запасами чудо-воды; восстанавливал первый десяток человек и отдавал им базовый техпак: как плавить металл, как строить водяную мельницу, как шить одежду, как делать стекло. Он направлял и отходил, передавая бразды следующему в цепочке. Саморазмножающаяся цивилизация.       Проблем ни у кого не было. Был только прогресс. Проблемы были у Сенку и Ксено.       Сенку раздражало, как Ксено ходит по лаборатории, всё дезинфицирует, исправляет метки на контейнерах. Как будто весь мир — больничная палата. А Ксено раздражало, как Сенку кидает карандаши, пьёт у компьютера, забывает закрыть крышку центрифуги. Как будто это всё — черновик. Ещё и инвентарь его спёр и Сан-Франциско.       — Откуда у тебя моя центрифуга?       — Одолжил пару лет назад. Ты не против?       Хотя бы рыжая бестия появлялась в лаборатории нечасто — как Ксено верно заметил, в основном в его отсутствие. Это радовало. Радовало, что она нашла себе занятие и теперь не будет постоянно мельтешить рядом с Сенку. Наконец-то в лаборатории установится нормальный рабочий режим без лишних эмоций... Так Ксено думал.       Дверь распахнулась без стука. Ксено повернул голову и сразу узнал эти черты лица — такие же тёмные глаза, такие же рыжие волосы, такой же упрямый подбородок и круглые щёки. Родственник Рин, без сомнений. Она напомнила о себе косвенно.       — Здравствуйте, — буркнул мальчик, вытирая рукавом кровь, стекавшую из носа.       — Здравствуй, — настороженно ответил Ксено.       Сора застыл на пороге, неуверенно оглядываясь по сторонам. Кровь продолжала капать с его подбородка на пол, а он то и дело прикладывал ладонь к носу, только размазывая красные пятна по лицу.       — А где Сенку? — спросил он, слегка гнусавя.       — Без понятия.       Сора хмуро бросил рюкзак под стол и шагнул в лабораторию, зажав нос рукой. Ксено следил, как мальчик стал шарить свободной рукой по полкам — трогает колбы, сдвигает банки, оставляя везде кровавые отпечатки пальцев. Ксено закатил глаза, глядя на разгром. Потом посмотрел на мальчишку — тот держал голову опущенной, и кровь текла ещё сильнее.       — А бинты есть? — Сора повернулся к нему, случайно смахнув локтем несколько пробирок.       — Не бинты тебе нужны, — проворчал Ксено, подходя ближе. — Голову назад закинь.       Он неаккуратно поднял подбородок, заставляя Сору смотреть вверх.       — Ай!       — Держи ровно и не дёргайся. И руки убери. Я сам.       Свободной рукой Ксено осторожно ощупал переносицу, проверяя, не сместились ли кости.       — Больно здесь? — спросил, слегка надавив.       — Не очень.       Ксено кивнул — нос не сломан, просто ушиб. Обычное дело после драки.       — Минут десять так постой, пока кровь не остановится. Холодного что-нибудь бы.       Ксено отошёл к небольшому холодильнику в углу, достал оттуда пластиковую бутылочку с холодной водой, завернул её в тряпку.       — Теперь вот это к переносице.       Сора почувствовал приятный холод на распухшем носу. Смущение накатило волной — он ворвался сюда как к себе домой, всё перепачкал, разбил что-то, а теперь этот незнакомый человек его лечит.       — Спасибо, — пробормотал он, нащупывая рукой стул рядом с рабочим столом. Сел, всё ещё держа голову запрокинутой.       Ксено молча начал подметать осколки с пола, собирая их в совок. Достал тряпку и принялся стирать кровавые пятна с полок, не говоря ни слова. Тишина становилась всё более неловкой. Сора косился на него украдкой, не зная, что сказать.       — А ты кто? — наконец выдавил он.       — Ксено Хьюстон Уингфилд.       Сора попытался повторить это имя про себя, но язык запутался уже на втором слове. Хьюстон? Уинг-что? Он несколько раз беззвучно пошевелил губами, пытаясь разложить звуки, но не получалось.       — Ксено? — осторожно произнёс он вслух.       — Ксено.       — Это... нормальное имя? — не выдержал Сора.       — Абсолютно. А тебя как зовут?       — Сора.       Снова стало тихо. Ксено всё протирал последние пятна, Сора сидел с задранной головой и считал трещины на потолке. Где-то за окном крикнула птица, где-то в соседней комнате тикали часы.       — Можно уже, — сказал Ксено, оценивающе глядя на него. — Опускай голову.       Сора осторожно выпрямился. Кровь больше не текла.       — Вот, — Ксено протянул ему две свежие салфетки. — Скрути в трубочки и засунь в ноздри. Не глубоко, но плотно.       Сора послушно проделал процедуру, чувствуя себя идиотом с торчащими из носа белыми хвостиками. Потом полез в рюкзак, достал тетради, разложил их на свободной части стола. Открыл математику. Уставился на задачи. Взял крандаш, покрутил в пальцах. Снова уставился на тетрадь. В верхнем углу страницы красной ручкой красовалась жирная "F". А рядом комментарий учителя: "Землекопов было 3, а не 33! Будь внимательнее при переписывании условий."       Взгляд застрял на этой надписи. Карандаш выскользнул из пальцев и покатился по столу. Он не стал его поднимать. Просто смотрел на оценку и чувствовал, как он устал. После драки нос всё ещё ныл, а салфетки в носу вдруг показались ещё более дурацкими.       Ксено неслышно подошёл и встал с противоположной стороны стола. Взглянул на раскрытую тетрадь, на неуд, на комментарий учителя. Потом на Сору. Тот тоже поднял голову. В глазах было всё сразу — жалость к себе, молчаливая просьба о помощи, стыд за салфетки в носу, бессилие перед всем на свете.       — В таких задачах главное — проверять, получается ли что-то реалистичное в ответе, — Ксено взял тетрадку. — Две минуты на пять метров траншеи... Откуда ты взял ещё тридцать землекопов? Призвал на помощь?       — Мы до двух ночи сидели, — пробормотал он. — Сестра где-то сказала "тридцать три", я так и написал.       — Понятно. И как вы решили эту проблему?       — Мы подумали... — Сора говорил еле слышно, — что если в условии только три землекопа, то нужно найти их среднюю скорость. Потому что остальные тридцать — неизвестно как работают.       — Элегантно. Создать математическую модель для несуществующих землекопов на основе выборки из трёх человек. Вполне научно.       Сора молчал, чувствуя, как щёки горят. Ксено всё ещё листал тетрадь, изучая вычисления.       — А вот здесь вы хорошо сработали, — Ксено показал на расчёты времени. — 2,28 минуты превратили в 2 минуты 17 секунд. Не попались в ловушку смешанных систем счисления. Многие мои бывшие однокурсники забывали.       — Почему тогда неуд?       — Потому что ты решал задачу про тридцать три землекопа вместо трёх, — Ксено отдал тетрадку.       — Ну ты сам сказал, что тут правильно, — обиженно проговорил Сора. — Мы же математику учим, а не как трёх землекопов считать... Могла бы хоть "С" поставить.       Ксено посмотрел на него, вздохнул и сел напротив.       — Для начала реши задачу правильно, покажи учителю и попробуй договориться.       Сора промолчал, явно расстроенный.       — Задачу решай, — настаивал Ксено.       — Я уже не могу с этими землекопами...       — После подсчёта общей скорости что надо делать? — Ксено ткнул в тетрадь. — Одно вычисление.       Сора неохотно посмотрел на записи.       — Формула времени какая? — терпеливо спросил Ксено.       Сора написал: t = S/v       — Теперь подставляй числа. Расстояние?       — Пять метров.       — Скорость?       — Двенадцать метров в час.       — Пиши дробь. Пять двенадцатых. И считай.       Сора начал считать в столбик под условием, зачёркивая и исправляя цифры прямо поверх.       — Стой, — Ксено взял у него карандаш. — Если хочешь, чтобы учитель пересмотрел оценку, работа должна выглядеть безупречно.       Он показал на чистое место справа.       — Вычисления делай здесь, сбоку. А в основном решении пиши только готовый результат. И без мазни — если ошибся, зачёркиваний аккуратно.       Сора переписал. Решение: v общая = 5 + 4 + 3 = 12 м/ч t = S/v = 5/12 ч       А справа, мелким почерком: 5×60/12 = 25 мин       — И запиши ответ отдельной строкой, — продолжил Ксено. — Видишь? Никаких проблем. Задача элементарная.       Сора закрыл тетрадь.       — Проблема в землекопах, — упрямо добавил он, достал салфетки из носа и кинул их на стол.       Ксено молча изучал недовольное лицо напротив. Беда у пацана явно была не с математикой.       — Слушай, — сказал он наконец, — школа мне тоже не особо нравилась. Оценки вещь субъективная. Но если не научишься отстаивать себя, то так и будешь получать плохие оценки за ерунду.       — А как отстаивать себя, если я вообще первый раз в школе? Я даже не понимаю, как тут всё работает. Остальные же нормальные дети.       — В смысле?       — В классе только я и Суйка с деревни, — Сора отвернулся. — Остальные все знают, как себя вести, что говорить учителям, как задачи оформлять...       До Ксено медленно стало доходить, в чём проблема. Парень действительно впервые попал в школьную систему — без базовых навыков, без понимания неписаных правил, без опыта общения с учителями. Как слепой котёнок в незнакомом мире, где все остальные давно знают, где что лежит.       — Понятно. А подрался ты почему?       — Там один... — Сора смутился и потёр нос. — Сказал, что я как дикарь из леса. Что даже говорить нормально не умею.       Ксено кивнул, продолжая слушать.       — И ещё... Спросили, почему я так странно одеваюсь. Что таких как я в зоопарк надо сдавать, — тихо добавил он. — Вот тогда я и ударил.       — Замечательно. Дискриминация с новом обществе началась в кругах детей...       Сора заинтересованно посмотрел на него, и Ксено продолжил.       — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты пытаешься вписаться в их мир, играть по их правилам. Только эти правила не имеют никого смысла.       — Почему?       — Потому что нормы усредняют. В моей гимназии было то же самое. Говорили, что я выскочка и не знаю своего места.       — И что ты сделал?       — Взорвал как-то ночью это место к чёртовой матери.       Сора округлил глаза и улыбнулся впервые за весь разговор.       — А я не понял, — на секундочку задумался он. — Это типа хорошо или плохо?       — И хорошо, и плохо. Проблем добавил себе кучу, зато никто больше не смел считать меня безобидным. Ты тоже правильно сделал — показал, что не мешок для пинков. Правилам стоит следовать, только когда тебе это выгодно, а не потому что так надо. Как с оформлением задачи.       Сора кивнул. Совет ему понравился.       — Только ты Рин ничего не говори про драку, — добавил он. — Не хочу, чтобы она волновалась.       — Я вообще с ней видеться не планирую в этой жизни.       В ответ на его слова, дверь лаборатории тихо скрипнула. На пороге появилась Рин. Увидев Ксено, она замерла. Он тоже застыл, глядя на неё. Несколько секунд они молча изучали друг друга, как два кота перед дракой. Справившись с эмоциями, Рин перевела взгляд на Сору, на что тот поспешно отвернулся к окну.       — Что случилось? — спросила она, подходя ближе и внимательно разглядывая затылок брата.       — Да всё в порядке... — пробормотал Сора, не поворачиваясь.       — У твоего воспитанника творческий подход к цифрам, — вмешался Ксено. — Из трёх землекопов сделал тридцать три. Неуд как следствие. Любопытно, его куратор тоже не заметил эту занимательную метаморфозу? Или проблемы с образованием — семейная черта?       Рин всеми силами вычленила только основное из ядовитой фразы Ксено. Не сказав ни слова, она потянулась к знакомой тетрадке. Быстро пролистала страницы, изучила условие и решение.       — Откуда тридцать три землекопа... — недоуменно пробормотала она. Покачав головой, она повернулась к Соре. — А зачем сразу плохая оценка? Покажи завтра правильное решение — она поймёт, что ты разобрался.       — А вдруг не захочет исправлять?       — Даже если так, ничего страшного. Всего лишь один неуд, не конец света.       Сора сжался и снова отвернулся к окну, но Рин всё равно заметила свежую ссадину у него на скуле. Она присмотрелась и медленно опёрлась локтями о стол и, не сводя с него взгляда, спросила:       — Ты что, подрался?       — Да блин… как ты поняла-то сразу?       — У тебя лицо само за себя говорит. Это землекопы вернулись мстить за задачу? — встревоженно спросила Рин, разворачивая его лицом к себе.       — Это были не землекопы, — пробурчал он, но уже с меньшей угрюмостью.       — Так и что произошло?       — Неважно.       — Как неважно?       — Разберусь сам.       Рин хотела копнуть глубже, но что-то в его голосе остановило — закрытость, которой раньше не было. Она проглотила вопрос и вернулась обратно в тетрадку и только сейчас заметила то, что пропустила с первого раза: ниже, мелким почерком, стояла вторая отметка. За поведение. Рин посмотрела на неё, потом на ссадину, потом снова на отметку.       — То есть тебе за драку неуд влепили.       — Типа того.       — А при чём тут вообще математика и... дисциплина?       — Не знаю, — пробормотал Сора. — Не спрашивал.       — А надо было, — Рин была уже в режиме бури.— Кто вообще додумался ставить оценки за драку? Ещё и плохие.       — Ну вот так вот...       — Не переживай, — сказала она, уже мягче, глядя на Сору. — Разберёмся. Если надо — сама схожу.       — Если бы кто-то ещё был в состоянии поставить на место систему образования, кроме тебя, я бы с радостью посоветовал его. Но нет, увы.       Ксено смотрел на них так, как смотрят на чужую ссору в очереди — не его дело, но уйти жалко. Было непонятно, чего он ждал больше — полного фиаско этой мадам или просто решил развлечься чужими проблемами, заполняя скучный перерыв хоть чем-то зрелищным. Рин обернулась к нему, приподняв бровь, как будто уточняя: серьёзно?       — Что? — пожал плечами Ксено. — Просто если уж взялась за благое дело, то сделай всё как надо. Я почти верю в тебя.       Несколько секунд Рин будто сверяла, не скрывается ли за его словами очередная насмешка — но нет, он был вполне серьёзен, хоть и по-прежнему язвителен.       — И тебе привет, кстати, — отозвалась она.       — Привет. Давно не виделись.       На этом неожиданно мирная светская часть их диалога закончилась. Рин развернулась к брату, и взгляд у неё стал совсем другой.       — Подрался, значит... Допустим. Ну и? Кто кого в итоге?       — Я его, — Сора спрятал улыбку.       — Ну… хотя бы честь отстоял, — заметила она, всё ещё притворно строгая.       — Не знаю, что больше пугает, — Ксено отложил карандаш. — Что ты это одобрила или что я с тобой согласен.       — Я ничего не одобряла, — поспешно возразила Рин. — Драки — это плохо. Насилие никогда не решает проблем... Но раз уж дело дошло до кулаков, то лучше выиграть, чем проиграть.       — И в какой момент дипломатия официально заканчивается и начинается честный бой?       — Ты у нас специалист по переходу от слов к делу, тебе виднее.       — Конечно. А ты всегда побеждаешь добротой и терпением.       — Хочешь проверить на практике? Пошли выйдем поговорим.       — С удовольствием. Заодно сросим у моей бывшей команды, как им ваша дипломатия...       Сора смотрел на сестру и вдруг ему стало интересно — а что, если Рин в детстве тоже дралась? Скорее всего. А Камуи? Тот вообще выглядел так, будто мог кого угодно положить одним взглядом. Получается, он единственный тихоня в семье. Был тихоней, пока сегодня не выяснилось, что кулаками у него получается лучше, чем словами. Может, это у них наследственное. Ещё и прогрессирующее.       Сора вгляделся в своё отражение в стекле окна. Ссадина немного опухла, придавала лицу слегка героический, но в основном потрёпанный вид.       Он снова покосился на Рин. Та что-то обсуждала с Ксено, сурово нахмурившись, а голове уже явно составляла план захвата учительской. Если она туда пойдёт, из школы может и правда кто-то не вернуться. Возможно, зря он вообще пришёл сюда с разбитым носом. Мог бы переждать до утра в свой комнате. Ведь теперь Рин заведётся, начнёт "разбираться". А Ксено сидел и подкидывал колкости, чтобы веселее было смотреть, как всё горит.       Любопытно, размышлял Сора. Может, разница между детьми и взрослыми только в том, что у взрослых больше ресурсов для воплощения своих безумных идей?

***

      Две недели. Именно столько времени потребовалось Ксено, чтобы осознать: он больше не работает один.       За два года в Бразилии Ксено привык к одному: он работает, остальные не мешают. Там были люди — Хьёга, Мацукадзе, Цукаса и прочие, — но они обладали двумя ценнейшими качествами: были немногословны и не пытались с ним дружить. Появлялись, когда нужно, исчезали, когда нужно, и никогда не задавали вопросов вроде "как прошёл день". Рай, в котором он был мозгом всей миссии, и мозгу не приходилось делить черепную коробку с кем попало.       Здесь, в Японии, черепная коробка оказалась общей. Снова этот муравейник. Снова это вечное движение, вечный гул голосов, вечное "а давайте попробуем по-другому". Снова эти бесконечные помощники, друзья Сенку, просто прохожие, которые считали нормальным говорить с ним.       Ксено приходилось каждое утро напоминать себе, что убийство коллег — это неэффективно с точки зрения проекта по спасению человечества.       Наука всегда была для Ксено убежищем. В мире, где люди совершали нелогичные поступки, задавали бессмысленные вопросы и вторгались в личное пространство без предупреждения, существовала одна константа: законы физики работали предсказуемо. Формулы не обижались, если на них не смотрели. Реактивы не требовали small talk. Расчёты либо сходились, либо нет — и если нет, то проблема была в нём самом, а не в их капризном настроении.       Но даже здесь Сенку умудрился всё испортить. Лабораторией его не домучили — теперь ему решили показать мастерскую, и Ксено в ступоре стоял на пороге и молчал. Так долго молчал, что Сенку обернулся и спросил, не случилось ли чего.       Случилось. Случилось то, от чего у Ксено внутри всё сжалось в тугой комок профессионального возмущения.       Столешница — из разных пород дерева, подогнанных друг к другу с художественным отношением к зазорам. На одном краю красовалось прожжённое пятно от эксперимента. На другом она была исцарапана так, будто по ней резали без доски. Инструменты существовали не в системе, а в состоянии распределённого хаоса: микрометр лежал рядом с отвёрткой, тот рядом с каким-то обломком кварца. На полке с реактивами этикетки выцвели, половина надписей сделана от руки, разными почерками, с разной степенью разборчивости. Стул скрипит. Кран подтекает. Угол линолеума задрался и норовит споткнуть каждого входящего.       И всё это — рабочее место человека, который строил ракету.       — Тебя никогда не посещала мысль, — Ксено аккуратно, стараясь ни к чему не прикасаться, обошёл комнату по периметру. Остановился у стола, — что организация пространства влияет на скорость мышления?       — Посещала. Я организовал так, чтобы мне было удобно.       — Ты организовал так, чтобы через пять минут после твоего ухода здесь никто не смог ничего найти.       — А зачем им что-то искать? — искренне удивился Сенку. — Это моя мастерская. Я знаю где что находится.       — То есть ты считаешь отсутствие системы преимуществом.       — Я считаю, что система не должна тормозить процесс. А убираться буду, когда ракета полетит.       Ксено представил себе эту ракету, собранную из деталей, которые нашлись по принципу "а не под этот ли стол я закатил ту гайку месяц назад".       И ведь не скажешь, что Сенку не умеет. Интернет, который уже работал, космодром, который стоял и ждал запуска ракеты, компьютеры, которые считали быстрее, чем человеческий мозг, — и всё это стало реальностью за несколько лет, с нуля, из ничего, пока сам Ксено вылизывал свою бразильскую лабораторию до стерильного блеска.       Это лишало его права возмущаться вслух, поэтому две недели он страдал молча. А на третью по дороге в мастерскую его взгляд зацепился за что-то непривычное.       Слева от тропы, за невысокой оградой, раскинулось небольшое хозяйство. Ксено видел его и раньше, но не замечал — мало ли ферм. Теперь остановился и стал рассматривать.       Калитка на петлях, которые кто-то смазал — ни скрипа. Тропинка от входа выложена плоскими камнями, вбитыми в землю на одном уровне. Вдоль неё красовались низкие кустики лаванды, подстриженные одинаково. Справа — загон, где копошились куры с лоснящимся оперением. Козы лежали в тени под навесом, который кто-то додумался поставить с правильной стороны, чтобы солнце не било в полдень. У ровного забора цвели подсолнухи, уже выше человеческого роста, а за ними тянулись ульи, выкрашенные в разные цвета. Ксено знал зачем: пчёлы различают оттенки и не путают дома. Подальше виднелись грядки: кудрявая зелень салата, перья лука, мексиканский чайот, раскидистые плети тыкв с яркими жёлтыми цветками — высаженные не рядами, а по диагонали, чтобы тень от одного куста не падала на другой. Теплица чистая, стёкла целые, внутри зрело что-то, чему полагалось зреть в другом климате. По все поляне были раскиданы деревья: инжир, лимон, раз мандарин, два мандарин, персик, лавр, апельсин, ещё лимон, ещё инжир и магнолия. Хурма, орех и семиметровое авокадо.       Кто-то явно взял учебник по сельскому хозяйству, прочитал его по диагонали и решил: "А сделаю-ка я сразу всё". Куры — хочу. Козы — тоже. Пчёлы — почему нет. Теплица — надо. Мандариновое дерево — обязательно. И каким-то образом всё это не мешало друг другу, а работало.       Рыжей, сказали ему потом. У неё ещё магазин, весь город она кормит и администрация от неё шарахается. Ксено развернулся и пошёл дальше в мастерскую — думать. Человек считает столбики на заборе и воюет со старыми общественными порядками. Может, он погорячился.

***

      — Я предлагаю альянс. Ты, я и тотальная зачистка всего, к чему прикасался Сенку. Никакой пощады. От этого места не должно остаться ничего, кроме фундамента, на котором мы построим новый мир.       Рин замерла. Нога так и не коснулась пола внутри комнаты — застыла в воздухе. Рука всё ещё лежала на дверной ручке.       — Я сейчас Цукасу позову.       — Ну и фантазии у вас, девушка, — Ксено даже бровью не повёл. Закинул ногу на ногу, поправил манжет. — Я всего лишь хочу побелить тут стены. Я ни одной живой души тут не знаю, у которой есть связи в мире ремонта. Поэтому прошу помощи у тебя.       Рин перевела взгляд с его физиономии на стены. Следы от скотча, обрывки малярной ленты, кнопки без бумаги, бумага без кнопок. Ксено прав, стены того заслуживали.       — Ладно. Но учти, — она сделала важный жест — два пальца к своим глазам, разворот кисти, те же пальцы на него. Как в кино, только серьёзнее. — Я за тобой слежу.       Ксено улыбнулся — мол, флаг тебе в руки.

***

      Ничего оригинальнее, чем прислать Камуи, Рин не придумала. Родной брат, бесплатная рабочая сила, совесть не позволит отказать — так уж вышло, что Камуи попал под каток прогресса исключительно по праву родства. По иронии судьбы оказался родственником девушки человека, который решил спасти человечество. И теперь человечество его, Камуи, регулярно о чем-то просило.       Камуи не рвался в космос. Не горел идеей возрождения цивилизации. Ему вообще было всё равно, кто там что строит и чего хочет. Он просто ждал, когда всё закончится, поэтому к своей участи относился философски и не отказывал. Пока другие ломали головы над чудесами техники, Камуи получал чёткие и понятные задачи: принести, подержать, посторожить, построить. В этом был свой плюс. Мир сходил с ума в своих высоких материях, а Камуи просто делал дело и не парился.       На предложение "там один тип стены просит покрасить" он только кивнул и пошёл собирать инструменты. Сказали красить — значит, покрасит. Мебель в мастерской он сдвинул к центру, укрыл плёнкой. Чертежи со стен снял, свёрнул, подписал. Пол заложил старой бумагой. Стал водить валиком вверх-вниз по стенкам, не отвлекаясь.       В углу за столом сидел кто-то. Камуи не смотрел в ту сторону. Учёный или инженер, наверное. Их тут было много теперь, все на одно лицо. Рин представила: "это Ксено". Ксено так Ксено. Имя как имя. Что где-то есть человек, который пытался убить их всех — это Камуи помнил. Что этого человека зовут Ксено — нет. Два факта так и не соединились в голове. Из всей американской эпопеи в его голове застрял только один человек — Броди, да и то потому, что этот чёрный здоровяк каждый месяц присылал сообщения с неизменным вопросом: "Как там этот твердолобый?" У Камуи ответ на это был односложный: "Пока живы". Так и держалась дружба народов.       Поэтому сейчас он просто красил стену.       Ксено же смотрел на этого человека и не верил своим глазам. Широкие плечи, спокойные движения, полное отсутствие эмоций на лице. И главное — рыжина. Та самая, которую он уже научился распознавать на расстоянии.       Одной ему было мало? Одной, которая влезает куда не просят, спорит, когда не спрашивают, смотрит на него как на досадное недоразумение на пути к великим планам Сенку и одним своим существованием напоминает ему о человеке, которого он предпочёл бы забыть? Их, оказывается, целый выводок. Она — раз. Мелкий с разбитым носом, который ему всю лабораторию кровью перепачкал, — два. Теперь этот — три. Генеалогическое древо этой семьи выбрасывало отростки с пугающей скоростью. Сколько их ещё там бродит? Целая деревня рыжих? Они сейчас все сюда придут? И что ему делать?       Ксено мысленно обратился ко всем богам, которых знал. Сделайте так, чтобы этот оказался не таким, как сестра. Пусть просто красит. Пусть молчит. Ксено почти позволил себе в это уверовать — и тут же наука задавила надежду в зародыше. Они же родственники. Близнецы, судя по возрасту. Генетически они идентичны. А значит, бес внутри сидит в обоих, просто у этого пока не явил себя.       — Тут закончил, — сказал Камуи, опуская валик. — Осталась последняя.       Он повернулся и обнаружил, что Ксено сидит к нему лицом. Полностью развернулся на стуле, локоть на подлокотнике, подбородок на ладони. Смотрит. Сколько он так сидел? Всё это время?       — Отлично, — Ксено отвернулся к столу, как будто и не пялился только что. — Продолжай.       Стол стоял у последней стены. Ксено взялся за край столешницы, потянул на себя. Камуи подхватил с другой стороны, вместе они откатили его к центру комнаты.       — Качается, — Ксено кивнул на ножки. — Я не смогу так работать.       Камуи присел, проверяя крепления. Ножки болтались в пазах и ходили из стороны в сторону при малейшем движении. Вся конструкция люфтила так, будто её год раскачивали.       — Он же новый был, — Камуи нахмурился. — Как так-то?       — Уверен, сестра твоя постаралась, — Ксено тоже наклонился, изучая. — Вместе с нашим гением.       — Не напоминай, — Камуи скривился.       Есть вещи, которые брату знать не положено. Нельзя. Камуи за этой обезьянкой готов был в огонь, в воду и куда угодно, но у его родственной любви была граница. И проходила она ровно там, где начинались Рин, Сенку и любые намёки на совместное использование горизонтальных поверхностей.       Короче, стол он сейчас починит и немедленно забудет, почему тот сломался. Навсегда.

***

      Ксено не остановился и взялся теперь за документацию. Технологические карты, журналы сборки, журналы контроля качества. Каждый узел ракеты теперь имел паспорт: кто собирал, когда собирал, кто проверил, когда перепроверил, какие отклонения нашли, кто их устранил и кто перепроверил после устранения. Даты. Подписи. Номера партий. Повторные инспекции. Бумажный след тянулся от первой заготовки до готового блока, и потеряться в нём было сложнее, чем спрятать иголку в стоге сена. Теперь каждый болт знал свою родословную до третьего колена.       И кто всё это заполнял? Сами же инженеры их проекта, которые теперь тихо проклинали Ксено в курилках и скучали по Балерине. Сенку драл не меньше, но делал это с огоньком — можно было поспорить, поржать, послать его куда подальше, быть посланным в ответ и всё равно сделать работу, потому что сам нередко вкалывал рядом, а не смотрел как на них как на насекомых.       Самого же Сенку это нервировало сильнее, чем если бы Ксено просто всё раскритиковал. Потому что всё и так работало. Испытано на практике, а не на бумаге. Ракеты не падают из-за отсутствия подписей в журналах. Они падают из-за ошибок в расчётах. А расчёты у него были.       — Гений, — Сенку остановился перед дверью мастерской, на которой висела табличка: "Осторожно, окрашено". — Знаешь, что времени в обрез, и умудрился задержать работу на три дня. Ни зайти, ни поработать теперь. Спасибо.       — Люди работают быстрее в пространстве, которое не напоминает склад после урагана. Белые стены повышают концентрацию. Концентрация ускоряет процесс. Три дня вернутся с процентами, — Ксено не удостоил его взглядом. — Не стоит благодарности.       Сенку хотел напомнить, что у них вообще-то разговор был запланирован серьёзный про ракету. Про то, что можно было бы кое-что переиграть, если подумать как следует. Но Сенку быстро понял, что если откроет рот, то скажет совсем не то, что планировал. Сначала ромашковый чай. Много ромашкового чая и курс магния, а потом уже о ракетах.       — Увидимся через три дня, — он поднял с земли свои чертежи и пошёл прочь.       Взрослые отличаются от детей только ресурсами — это Сора угадал верно. Ксено хотел порядка, нашёл нужных людей, получил свежие стены и документооборот. Безумие воплощено, галочка поставлена. А Сенку хотел лететь на Луну, и три дня без мастерской его не остановят. Он сел на землю у дороги, разложил чертежи между камнями и начал думать о следующем безумии. У него тоже были свои ресурсы — целый мир, который он для этого восстановил.       — Рюсуй, у меня для тебя задание, — Сенку развернул карту и ткнул пальцем в Италию. — Плывёшь сюда. Бергамо, север, рядом с Миланом.       Рюсуй заинтересованно поднял бровь.       — Тебе нужны люди оттуда. Специалисты по керамическим композитам. Там до окаменения был технопарк, Kilometro Rosso. Внутри — компания Petroceramics. Часть группы Brembo, которые делали карбон-керамические тормоза для суперкаров. Феррари, Ламборгини, всё такое.       — А я там был, — Рюсуй разулыбался воспоминаниям. Взгляд поплыл куда-то вдаль — туда, где рычали моторы, блестел лак на капотах и красивые люди в красивых костюмах приносили просекко между подписанием чеков...       — Поздравляю, — оборвал Сенку и провёл пальцем по карте южнее. — Дальше направляйся в Капую. Там CIRA, итальянский аэрокосмический центр. Эти две команды вместе разработали технологию ISiComp — керамический матричный композит, армированный углеродным волокном с матрицей из карбида кремния для тепловой защиты космических аппаратов. Выдерживает тысячу шестьсот пятьдесят градусов. С ним можно аж четырнадцать минут гореть при входе в атмосферу.       — Вход в атмосферу? Ты хочешь сказать...       — Я хочу сказать, — перебил Сенку, — что не факт, что это нам пригодится сейчас. Я сначала послушаю, что Ксено скажет.       При упоминании имени он невольно отхлебнул ромашкового чая. Чай был единственным, что удерживало его от желания пойти и засунуть табличку "осторожно окрашено" туда, где ей самое место.       — Но технология лишней не бывает, — добавил он уже ровнее. — Пусть оживают, вспоминают, осваиваются. Успеют изготовить теплозащитный экран для спускаемого аппарата — хорошо. Не успеют — не успеют. Короче, найди их, оживи, завербуй.       Рюсуй молчал, а ужас нарастал. Их возвращение на родную планету зависит от итальянцев. От нации, где любой дедлайн — это только начало переговоров. Где обеденный перерыв — святое, а слово "срочно" означает "может быть, на следующей неделе". От людей, у которых на каждого работающего приходится трое советующих, двое спорящих и один ушедший за кофе. От тех, кто шесть тысяч лет назад правил миром, и с тех пор отдыхает.       Их космической миссии хана.       — Кроме итальянцев никого нет? — спросил он с надеждой.       — Есть. В Саппоро такая же компания была, прикинь? Но мне как-то лень до них добираться. До Италии же ближе, — Сенку взял кружку, чтобы охлаждить собственную раздражённость до безопасной температуры. — Задаёшь тупые вопросы — получаешь тупые ответы. Хотя бы ты мозги не парь.       — Я просто уточняю… — Рюсуй кашлянул и очень аккуратно, почти на цыпочках, подобрался к главному. — Если это единственный вариант, то риски… ну, объективно есть. Я их видел в работе. Они хорошие люди. Душевные. Аперетивом угостили, пока я ждал.       Сенку терпеливо пил чай.       — Долго ждал.       Сенку отпил ещё, не проронив ни слова.       — Очень долго. Пока ждал, познакомился с дядей владельца, братом дяди и соседом брата, который разбирается в машинах лучше всех. Он мне всё рассказал о своей жизни. Я выучил итальянский, пока ждал...       Две минуты Сенку молча слушал и пил чай, ясно давая понять свою позицию. Поставил кружку и только тогда поднял глаза.       — Сроки, — выдавил Рюсуй, уловив настроение товарища. — Когда им нужно успеть? Ну, в лучшем случае.       — Два года и шесть месяцев.       Капитан отчалил. Сенку остался. Земля вместо стола, небо вместо потолка — у него ещё целых два с половиной дня, которые он собирался потратить продуктивно. Думать можно где угодно, а вот останавливаться нельзя. Три дня простоя — мелочь, но это три дня из тех двух месяцев форы, которые он выгрыз ради Рин. Ксено будет красить, белить, драить, хоть золотом покрывать, а Сенку будет думать, что ещё можно подготовить, пока этот маньяк закончит потакать своей мании порядка.       Нужна парашютная система посадки. Ткань, стропы, высота раскрытия, количество куполов — детали, которые пригодятся при любой конструкции возвратной ракеты. Мелкая работа на два дня, и Сенку взялся за неё сразу. К вечеру первого дня у него были предварительные расчёты по трём вариантам посадки и черновик схемы приводнения. К вечеру второго — он сидел над теми же листами и понимал, что дальше некуда. Всё, что можно было посчитать отдельно, он посчитал. Детали для ракеты, которой не существовало даже на бумаге. А чтобы она появилась, нужны были месяцы, которые уже расписаны до минуты. Космодром, координация всех команд на четырёх континентах занимали большую часть времени. Ему нужен второй мозг, равный по уровню. А этот мозг сейчас тратит время впустую.       Стоило подумать о Ксено, как тот сам явился — мысленно, во всей красе, с этим выражением вечного разочарования в человечестве и подбородком, задранным ровно на три градуса выше необходимого. Чашка ромашкового чая сама прыгнула в руку.

***

      — Нельзя строить обратный путь, пока прямой не готов. Если мы не долетим — некому будет возвращаться. Расставь приоритеты.       Ксено вдоволь налюбовался свежевыбеленными стенами и починенным столом — жизнь его обрела смысл. Сенку же запасся апигенином, флавоноидом из ромашки, и теперь 4',5,7-тригидроксифлавон прочно обосновался на его бензодиазепиновых рецепторах, убеждая кору головного мозга, что никаких причин для возбуждения не существует.       Проще говоря, на третий день оба были достаточно спокойны, чтобы сесть за один стол и поговорить как взрослые люди.       Разговор вышел короткий и честный. Сенку выслушал, и возразить было нечего. Основная ракета важнее. Человечество важнее одного экипажа. Спасти всех или вернуться к ней. Долг или обещание. И то, и другое правильно, и то, и другое невозможно одновременно. Впервые за шесть лет у него не было плана. Были осколки — итальянцы где-то через море, парашюты на коленке, черновики у дороги. Куски чего-то, что он так и не собрал в целое. Имитация движения вместо движение.       Глупо было ожидать чего-то иного, кроме подтверждения своих же догадок. Ксено не волшебник, а такой же учёный, как и он. Лишь чуть опытней. Чуть.       — Приоритеты не трогаю. Но часть работы по возвратной я раскидал заранее — отдельные люди, отдельные ресурсы, которые нашего графика не касаются. Три ступени, чтобы добраться до Луны, одинаковы при любом раскладе. Разница начинается на лунном модуле: он либо только садится, либо ещё и взлетает. Вот до этой точки и работаем спокойно, а там решим.       Ксено не шевельнулся. Только пальцы на столешнице выстроились в идеальный ряд.       — А что происходит с третьей ступенью, если лунный модуль тяжелее расчётного?       Сенку узнал этот экзаменаторский тон. Ксено не спрашивал, он проверял. Апигенин заслуживал памятника.       — Если лунный модуль тяжелее посадочного, третьей ступени нужно больше топлива, чтобы его разогнать. Больше топлива — она сама тяжелее. Значит, второй ступени нужно больше тяги, чтобы поднять третью. И первой — чтобы поднять вторую.       — Теперь понятно, почему ты спрашивал про двигатель. А я-то думал, ты придираешься, — Ксено мимолётно поджал губы. — Я ведь уже срезал тебе запас тяги, который потянул бы эти модули.       — Я заметил. Не волнуйся, в топку твой двигатель не пойдёт. Я не настолько жесток, чтобы выкинуть два года твоей жизни.       Разговор упёрся в никуда. Ксено видел закрытую дверь. Сенку видел альтернативы — компенсировать нехватку тяги чем-то другим, облегчить модуль, пересчитать траекторию, найти то, чего Ксено даже не искал. Так работала его голова: дверь закрыта — ищи окно, окно заколочено — ломай стену. Но где-то под этим упрямством шевелилось неприятное: а вдруг правильный ответ действительно "нет"? Они все тут оптимисты поневоле. Десять миллиардов процентов, прорвёмся, справимся, всегда справлялись. А за окном — мир, который четыре тысячи лет стоял мёртвым. Связь с реальностью должна быть у кого-то, в этом Ксено прав.       — Я не привык обещать то, чего не могу гарантировать. Но все нужные тебе цифры и расчёты тебе гарантирую, — Ксено обеспечил тем единственным, на что был способен.       — Мне больше и не нужно. Над остальным я сам подумаю.       Ощущение было знакомое. Та зима, та скамья, тот разговор — всё вернулось разом, будто никуда и не уходило. Внутри то же самое раздвоение, которое он так и не научился решать. Хочется быть там — на Луне, потому что это его миссия, его смысл, его десять миллиардов процентов, которые он сам себе придумал и сам себе поставил как цель. И тут хочется быть — с ней, потому что без неё Луна не имеет смысла.        Обещание никуда не делось. Он со своей стороны — итальянцы, парашюты, два месяца форы. Она со своей — ферма, сад, магазин, Аляска, целая жизнь, которая теперь била через край. Рин вписалась в этот новый мир так, как он и мечтал. И он смотрел на это и чувствовал... Гордость? Радость? Или это просто очередной виток той же имитации, которую он сам так хорошо знал? Потому что, если честно, оба занимались самообманом. Всё равно всё упиралось в одно: в неё, в него, в то, что они не могут быть вместе так, как хотят, и не могут быть порознь так, чтобы не сходить с ума. Никакие гектары земли, никакие итальянцы с их керамикой не изменят этого простого факта — задача не поддавалась простому решению, хотя они, кажется, делали всё, что можно.       Их сделка висела между ними, как мост, который они строили с двух сторон, не зная, хватит ли длины.