Рациональные люди

      Рин разложила цветы на столе и какое-то время просто смотрела на них. Несколько колокольчиков лежали боком, жёлтые лютики бодро пушились, а между ними лежали длинные веточки полевого тысячелистника, пара васильков и бледно-розовые тихоросы. Пушистый Лисий хвост с мягким изгибом она подняла за длинный стебель и положила в середину упаковочной бумаги первым. Дымчатку пустила по краю, чтобы сизые бархатные листья смягчили контур. Обрезала стебель космеи наискось и загляделась. Жалко её было вообще-то. Могла бы расти дальше до осени. Шуршать на ветру, пчёл принимать, жить нормальной цветочной жизнью...       Рин мотнула головой, завязала букет белой лентой и откинулась на спинку стула. Композиция получилась, к сожалению, довольно красивой. Она резко потянулась через стол и чуть растрепала один край, чтобы не выглядело так старательно.       Тот же букет встретил её на тумбочке рядом с больничной койкой Минами. Видимо, Оливер уже успел занести его утром.       Операция на селезёнке прошла успешно. Блуждающий орган нашли, аккуратно подшили к диафрагме и уложили в карман из собственных тканей, чтобы больше не отправлялся гулять по брюшной полости. Сплексопея, объяснил Оливер. Или сплено... спленопексия. Неважно. В общем, наука и человеческое упрямство в очередной раз сделали своё дело, и теперь Минами со счастливым лицом принимала поздравления.       Так совпало, что именно в этот день все могли зайти, и все решили, что именно это и сделают. Формулировка медсестёр, кажется, была "ненадолго" и "не всем сразу". Но новость по дороге немного упростилась до "приходите", и к полудню светлая больничная палата переживала лучший свой день. Помещение не пустовало ни минуты, люди обнимали, уходя составляли какие-то подарочки, а на их место тут же заходили следующие.       К вечеру разговоры стали реже, дверь начала закрываться чаще, и в комнате остались только несколько человек — те, кто с самого начала явно не планировал уходить первым. Самые преданные, самые близкие, с которыми Минами внезапно решила поделиться секретом:       — Я решила расстаться с Оливером.       — Опа, — Ген мгновенно поднял голову от распакованной коробки с чужими подарками.       Рин отвела тоскливый взгляд от букета на тумбочке и вопросительно посмотрела на Минами.       — Ну… вот так вот, — та чуть смутилась, но уже сказала это вслух и отступать не собиралась. — Нет, вы не поймите неправильно. Всё хорошо. Даже отлично. Но... Вот сами посмотрите, — Минами потянулась к тумбочке, взяла букет, тот самый, и осторожно его растормошила. Из зелени выпала маленькая записка. — Он подарил сегодня утром.       Она развернула её и прочитала вслух: Пусть этот букет немного хранит тепло моих рук. Помню вечер в траве. Хорошо, что ты в этом мире есть. Красивые цветы. Я не умею лучше сказать "люблю"       — Миленько. Дай гляну... — Ген тут же вытянул шею и забрал записку.       — Он сам это? — записка пошла по кругу, теперь она была у Рин. — Про траву так хорошо...       Рюсуй оторвался от созерцания горизонта за окном и тоже принялся читать.       — А когда он успел японский выучить? Год назад ещё по-английски мычал, а тут — хайку... — он посчитал про себя слоги. — Пять, семь... три почему-то...       — Да подождите вы! — Минами беспомощно развела руками. — Послушайте… он очень хороший. Правда. Он заботливый, внимательный, всё делает для меня… И пишет вот такое. А у меня внутри ничего похожего. Я смотрю на это и понимаю, что должна что-то чувствовать… а не чувствую.       — Не ёкнуло? — тихо спросила Рин.       — Не ёкнуло... — эхом отозвалось.       — Ты не виновата. Просто так бывает, — она потянулась через край койки и накрыла ладонь Минами своей.       — Сердцу не прикажешь, — вздохнул Ген.       — Не прикажешь...       — А я логики не понял, — влез Сенку. Он ни в коем случае тут не с утра стоял. Он пришёл последним. Расчёт был безупречный: толпа рассосётся, он заглянет, скажет "супер", уйдёт. Тридцать секунд. Максимум минута. Он даже успел развернуться к выходу, но разговор каким-то образом втянул его обратно на орбиту больничной койки.       — Что ты не понял? — Минами повернулась у нему.       — Ты только что сказала: он хороший, заботливый, внимательный, всё делает правильно, пишет стихи. В чём проблема? Как ты пришла выводу, что надо расстаться? Объясните мне, я гуманитарий плохо понимаю.       — Ты сейчас серьёзно?       — Не ёкнуло — значит не ёкнуло!       — Все же так очевидно.       — Отстань от девочки.       Обвал наездов завершился, Сенку решил больше не вмешиваться.       — А вообще, — осторожно протянул Ген, — он немного прав. Я бы на твоём месте не стал лишний раз расстраивать человека, у которого столбняк в холодильнике хранится.       Минами повернула к нему голову так резко, что шов чуть не напомнил о себе.       — Ген.       — Что?       — Я не буду встречаться с человеком только потому, что он гипотетически может нас всех убить из мести! За кого ты меня принимаешь?       Минами обиженно скрестила руки на груди и отвернулась к стене, словно разговор на этом можно было считать закрытым. Молчала несколько секунд молчала, всё ещё прокручивая у себя в голове сказанное и никак не могла решить, сердиться ей или объяснить.       — Вы вообще не понимаете… — губы у неё чуть поджались. — Он невероятный человек. Он каждую ночь не спит, потому что к нему приходят со всем подряд. Ни разу не отказал. Ни одному человеку. Садится и разбирается, даже если не его область, даже если сам с ног валится. Он до конца года хочет закрыть сорок болезней. Синтезирует лекарства из мусора. Разрабатывает вакцины, которых даже раньше было мало. И всё один...       — Да, хороший был врач. Сенку, ищи нового... — Ген не договорил: Минами со злостью пнула его в голень. — Ай!       — Он сейчас врач! — возмущённо сказала она. — И будет им! Он думает, как сделать лекарство от рака! Ты вообще понимаешь, насколько это серьёзно?       — У нас уже есть рак?! — испуганно пискнул Ген.       — Нет! Но если будет, он хочет быть готовым! И у животных есть рак, и вообще, — она выдохлась, упала на подушку. — Он заслуживает кого-то, кто прочитает эти стихи и будет прыгать от счастья. А не меня, которая смотрит на них и не может выдавить ни слова.       Никто не нашёлся. Все присутствующие решили почтить минутой молчания несостоявшуюся любовь Оливера и его душераздирающее хайку. Букет на столике тихо шуршал, из открытого окна тянуло ветерком. Уважение к чужим чувствам и собственной беспомощности держалось вполне достойно, пока Сенку не влез опять.       — Так вот зачем ему кордицепс, — резко поднял голову он и почему-то посмотрел на Рин. — Помнишь, мы думали над этим?       Та встретила его взгляд и поняла — он вообще не здесь был. Сенку всё это время последовательно продвигался через какие-то собственные мысли о грибах. Причём далеко продвинулся.       — Какой ещё кордицепс? Тебе же сказали: дело серьёзное, — язвительно напомнил Ген. — Шутить запрещено.       — А я не шучу. Кордицепс — интересная тема, — ответил Сенку. — Трифосфат кордицепина может останавливать рост клеток. Перспективная основа для разработки лекарств от опухолей. Исследования давно начали, просто не успели закончить.       Из всей научной фразы Ген, по-видимому, услышал только одно. Он недоверчиво прищурился и повернулся к Рин искать подтверждения.       — У него правда есть кордицепс?       — Ну да. Я ему помогала выращивать. В лаборатории целая камера с этими банками.       — То есть он может превратить нас всех в...       — Вряд ли, — успокоил Сенку. — Процентов девяносто девять, что нет.       — А один процент?       — Ну, всякое бывает. Он мог и мутировать за это время...       — Вы вообще слышали, что я сказала?! — вспыхнула Минами. — Я тут про отношения говорю, а вы обсуждаете дурацкую игру про зомби!       — Минами, — Рин прекратила этот балаган одним движением, пересела ближе и взяла подругу за руку. — Скажи ему правду. Просто как есть. Не мучь ни себя, ни его — хуже будет только если тянуть. Он взрослый человек, не первый день живёт. Всё будет хорошо. Или ты думаешь, у него до тебя никого не было?       Как выяснилось, не было. Настолько серьёзные и длительные отношения у Оливера действительно были впервые. Минами была единственной, кому он написал стихи, единственной, ради кого выучил чужой язык, и единственной, кто посмотрела ему в глаза и сказала, что не чувствует того же.       Короче, святого человека судьба обидела крепко. Но он, как и положено святому, ни на кого не обиделся. Просто ходил грустный две недели.       А вот Рюсуй эти две недели порхал. Он честно собирался выждать приличный срок, но вспомнил, что в их жизни приличные сроки обычно сгорают синим пламенем вместе с очередной катастрофой или концом света, и решил, что тянуть дальше не в их стиле.       — Организуешь мне букетик по старой дружбе? — он подошёл к Рин вплотную, поиграл бровями и доверительно понизил голос. — Ты же точно знаешь, какие цветы Минами нравятся.       Рин застыла. Её цветы. Опять её цветы. Почему все в этом городе, когда им нужно кого-то впечатлить, утешить или соблазнить, первым делом шли к ней и к её цветам?       Она в эти месяцы затихла и сама не заметила, как на её бесполезной дорогой ферме вырос целый сад. Сенку, когда мотался по экспедициям, тащил ей отовсюду саженцы, черенки и луковицы, иногда с пояснениями, чаще без — просто дарил и уходил. Орхидеи, лилии, фиалки, все виды диких астр и розочек, которых она раньше не видела. После всех ракет, людей, открытий, закрытий, тревожных сигналов из космоса и прочих событий их нормальной жизни, попытка сделать красивый сад оказалась неожиданно разумной идеей.       И теперь, стоя перед Рюсуем с его бровями, она думала только об одном: прохладная утренняя тишина, колени в росе, пальцы в грунте. Её цветы росли, цвели и жили — не сохли вениками, а жили — и это почему-то вызывало у каждого влюблённого в городе желание прийти с ножницами.       — Ты рановато. Две недели всего прошло с их расставания.       — Доверься мне, — капитан улыбнулся своей коронной улыбкой.       — Ладно, — Рин посмотрела на него с лёгкой обидой. Рюсуй получит от ворот поворот и только цветы зря погубит. — Но в этот раз я сделаю так, как хочу.       К обещанному дню Рюсуя встретила композиция: розовые тюльпаны, белые и фиолетовые орхидеи, красные гвоздики, свисающие колоски целозии, декоративная капуста и одинокий голубой дельфиниум сбоку. Всё это утопало в зелени монстеры и папоротника, перехваченное сухим закрученным листом банана. Сочетание безумное, но оторвать глаза было невозможно. Рюсуй принял корзинку, полюбовался, покрутил в руках, уже прикидывая, как произведёт фурор, но вдруг озадачился.       — Слушай, а чего она такая тяжёлая? — он приподнял руки, оценивая вес. — Килограмм десять, не меньше.       Он раздвинул мох, заглянул внутрь, а там глиняные горшки, доверху заполненные землёй.       Рин быстро запихнула всё обратно и строго сказала:       — Так дари!       — А это для кого? — Сора вынырнул откуда-то сбоку.       — Математику сделал? — Рин даже не посмотрела в его сторону.       — Нет, ну серьёзно, кому это?       — Серьёзно — математика. Садись обратно.       Рюсуй, видя что дело пахнет женским гневом, подхватил корзинку и ретировался. Бесшумно, быстро, профессионально. Дверь за ним ещё не закрылась, а Сора уже захлопнул тетрадку.       — Я на минутку, — бросил он, сползая со стула. — Только посмотрю и вернусь. И сразу за математику. Вот прям сразу. Обещаю.       Рин даже возразить не успела — Сора нырнул наружу, и дверь хлопнула второй раз за полминуты. На столе осталась раскрытая тетрадка, чистая страница и карандаш, который медленно покатился к краю.       — Вернусь и сразу, — передразнила она тихо. — Знаю я это "сразу".

***

      Рюсуй крутился у зеркала весь вечер. Сора даже сбился со счёта, сколько раз капитан поправил волосы, одёрнул рубашку и побрызгался чем-то вкусным. Выглядел роскошнее, чем букет рядом.       — Думаю, оценит, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Рановато, — сказал Камуи.       — Сильно рановато, — уточнил Сай.       — В самый раз, — отрезал капитан.       Рюсуй оторвался от зеркала, поправил орхидею, которая завалилась набок, подоткнул мох, отступил на шаг, прищурился, передвинул тюльпаны левее. Поднял корзинку, крякнул.       — Тяжёлая, зараза. Хотя, — он перехватил поудобнее, — бриллианты тоже лёгкими не бывают. Точно оценит.       — Кто оценит? — немедленно спросил Сора.       — Минами.       Шок. Минами? Сора посмотрел на корзинку, на рубашку, на причёску, сложил в голове пазл. Это же самый настоящий, неприкрытый, наглый нож в спину. Ведь этот надухаренный тип прекрасно знал его секрет с самого начала.       — Капитан! — вырвалось у Соры раньше, чем он успел подумать. — Так нельзя! А я?       Рюсуй обернулся, окинул его с ног до головы снисходительным взглядом и хмыкнул.       — А что ты? Иди подгузник поменяй и не мешай взрослым дядям.       У Соры внутри всё взорвалось, забурлило и с размаху шмякнулось куда-то в район пяток. Пять лет он думал только о Минами, пять лет собирался с духом, копил смелость, ждал, когда перестанет быть мелким. А в итоге его просто объехали на капитанском корабле, с шикарным букетом и улыбкой победителя.       Камуи и Сай непонятливо переглянулись. Сора только что был тут, стоял пунцовый до корней, а теперь растворился в сумерках. Дома его ждали несделанные уроки, но шёл он в другую сторону.       В голове вполне отчётливо оформлялась мысль: капитан теперь не друг. Капитан теперь конкурент. А с конкурентами, говорят, надо бороться или хотя бы попытаться. Потому что если не попытаться — потом всю жизнь будешь вспоминать этот вечер и корить себя за то, что стоял столбом. Сора остановился посреди тропинки, посмотрел на звёзды.       — Значит, будем действовать сейчас, — сказал он тихо, но твёрдо.

***

      — Я никогда не верил в любовь с первого взгляда. А теперь смотрю на тебя и думаю: вот она, та самая, из-за которой все эти поэты с ума сходили. И моря, и океаны, и даже небеса лишь блекло существуют, пока ты рядом.       Она навострила ушки. Мягкая ладонь легла ей на щёку, погладила кончиками пальцев, от виска к подбородку. Ветер прошёлся по саду, качнул цветущий куст над ними, и лепесток розочки упал на плед между их коленями. Вечер уже перетёк в ночь, сад утонул в синеве, лишь пара свечей разгоняли темноту тёплым светом.       — Я обычно шучу в такие моменты, но сейчас как-то не получается. Неловко выходит, но это, видимо, потому что ты правда красивая...       Фраза оборвалась на полуслове. Кусты позади них отчаянно зашуршали, и из темноты вывалился Сора. В одной руке он сжимал ножницы, в другой моток верёвки. Лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности, которая мгновенно сменилась квадратными глазами. Перед ним сидели Ген и незнакомая блондинка, что тут же взвизгнула. Ген мгновенно сгрёб её в объятия, прикрывая собой.       — Здравствуйте, — выдавил Сора.       — Ни хао... — прошептала девушка из-за плеча Гена.       — Луна, это по-китайски. Правильно "коничива"...       Сора стоял, тяжело моргая. Свечи, плед, бокалы с чем-то красным. Девушка в платье, декольте которого наводило на мысли, далёкие от ботаники. И ноги у неё были красиво оголены — это Сора отметил чисто автоматически, потому что такие детали в его возрасте уже замечаешь и всегда не вовремя. Букет пионов рядом, которые кто-то срезал без спроса Рин... А, ну да, он же сам с ножницами пришёл...       Он медленно перевёл взгляд на Гена и замер, ожидая. Если кто и мог вырулить из этого, то только величайший манипулятор всея Земли. Сора верил в него. Всё человечество верило в него.       — Ты чего тут забыл посреди ночи? — Ген выпрямился, не убирая руки с плеча Луны.       — Мне букет нужен, — Сора поднял садовые ножницы.       — Тебе сестра твоя голову не открутит, когда увидит, что ты её цветы покромсал?       Сора ничего не ответил, только глянул на всё тот же букет, который лежал в двух шагах. Взгляд у него стал очень красноречивым: "да, сестра меня убьёт. А вас, интересно, за эти пионы кто похвалит?" Ген и бровью не повёл на такую претензию, но за тремя слоями обаяния и уверенности на лице, он молча признал очевидное. Луна переводила взгляд с одного на другого, не понимая ни слова.       — Ты нас не видел, — негромко сказал Ген. — Мы тебя не видели.       Всё-таки не зря он самый хитрый человек на свете. Сора кивнул и ушёл искать добычу на другом конце сада.       — Ты обещал, что нас никто не найдёт, — Луна шутливо ткнула его пальцем в грудь.       — Так и есть, — Ген оглянулся на кусты. — Обычно.       — В смысле бычно? — она высвободилась и уставилась на него. — Ты сюда кого-то ещё водил?       — Звёздочка, ты не так поняла... Я это место долго искал для тебя. Не "обычно вожу", а обычно тут никого нет. Не придумывай...

***

      Сора ушёл из сада с букетом роз. Вернулся без. Также выяснилось, что переживать из-за капитана было незачем — Минами отшила их обоих. Теперь они вдвоём сидели на берегу. Ночь, тишина и два неудачника.       Рюсуй задумчиво кидал камешки в море, Сора поджал колени и смотрел на луну. Завтра в школу, а он даже рюкзак не собрал. И Рин, наверное, уже бегает по всей деревне с фонариком в поисках пропавшего на весь вечер брата.       — Холодно.       — Угу.       — А тебе она что сказала? — спросил Сора.       — Что я дурак, — коротко отозвался Рюсуй и кинул очередной камень.       Сора даже повернулся от неожиданности. Дурак? Это всё? Ему-то Минами совсем другое говорила. В голове вдруг так ярко вспыхнули её слова, будто это было не несколько часов назад, а прямо сейчас.

***

      Он стоял перед ней с этим дурацким букетом, руки тряслись, коленки дрожали.       — Ты мне нравишься. Давно. Очень.       Всё. Сказал. Мир не рухнул, земля не разверзлась, но ноги стали ватными.       У Минами глаза прошли через удивление, растерянность и лёгкую панику, прежде чем остановилось на чём-то среднем. Брови дрогнули, губы разъехались в стороны, но не в улыбку, а в какое-то беспомощное "о".       — Ты понимаешь, что я старше тебя почти на десять лет?       — Но ты хорошо выглядишь. Не подумай ничего такого, ты вообще отлично выглядишь, для любых лет. А я, если что, быстро расту. Года через три почти догоню. Ну, по возрасту — нет, а по росту — вполне.       — Сора…       — А десять лет — это... ну, у собак вообще год за семь считается. По собачьим меркам мы почти ровесники.       Сора замолчал, потому что понял, что сейчас сделал хуже. Уже начал прикидывать, в какие кусты можно будет закатиться со стыда. Минами чуть повернула букет в руках, как будто искала, куда деть взгляд. Не нашла — вернулась к Соре.       — Ты меня с собакой сейчас сравнил?       — В смысле это комплимент был. Я люблю собак. То есть нет... Я не знаю, что ещё сказать. Я вообще не планировал, честно. Просто... ну вот. Ты красивая, кстати.       Минами закрыла лицо розами. Лепестки зашуршали, когда она чуть сильнее прижала букет, и стало видно только линию скул и кончики ушей, которые были такие красные, что светились в темноте. А Сора только сейчас, глядя на эти розы, которыми она закрылась, как щитом, начал соображать, что вообще сделал. Она только что из одних отношений. Капитан уже приходил с этим своим… всем. А тут появляется он, в грязи, с розами. С собачьими мерками. На что он вообще рассчитывал? Что она обрадуется? Скажет "подожди, я сейчас всех разгоню и мы будем счастливы"?       Дурак.       — Я тебя смутил, наверное, — выдавил он, глядя куда-то в сторону.       Розы чуть опустились. Из-за них показались растерянные глаза.       — Есть немного...       — Капитан уже приходил?       — Приходил.       — Ладно, — сказал Сора, пятясь от двери. — Я понял.       Он даже не стал пытаться что-то добавить. Развернулся — и в этот момент:       — Ну-ка стой.       Он замер. Минами стояла посреди комнаты, всё ещё с розами в руках, но смотрела уже не растерянно, а как-то тепло и чуть насмешливо.       — Ты куда собрался?       — Выхожу, — Сора мотнул головой в сторону двери. — Ты сказала "есть немного", я понял. Неловко вышло, бывает. Я пойду.       — Я вообще-то не собираюсь тебе сердце разбивать. У меня на сегодня лимит отказов исчерпан.        Сора моргнул.       — В смысле?..       — В прямом.       — Капитана?..       — Конечно, капитана.       — Капитана?! — у него голос даже сорвался. — Ты его… того?..       — Отшила, да.       — Капитана?!       Минами вздохнула, положила розы на стол и подошла к нему. Взяла за плечи, придвинула к себе так, что между ними почти не осталось расстояния.       — Стой нормально, — пробормотала она.       Сора даже не успел сообразить, что происходит, — она уже приглаживала его вихры волос, одёргивала рубашку, поправляла воротник. От каждого прикосновения хотелось провалиться сквозь землю и одновременно чтобы это никогда не кончалось.       — Ты вообще в зеркало смотрелся перед тем, как идти признаваться? — тихо сказала она, уже почти вполголоса.       Сора не ответил. Он в принципе перестал понимать, что сейчас происходит.       — И букет… — она чуть улыбнулась, глянув на розы. — Красивый. Ты ведь сам его собрал.       Он всё ещё молчал.       — Рюсуй, конечно, видный мужчина. Спору нет. Но ты, Сора, — Минами чуть склонилась к нему и взяла его лицо в ладони, — ты мне нравишься больше.       — Чего? — Сора решил, что у него начались слуховые и тактильные галлюцинации от перенапряжения.       — Того, — Минами отпустила его лицо и легко чмокнула в щёку. — Ты милый и неловкий и честный до ужаса. Пришёл с этими розами, хотя у тебя коленки дрожали. И вообще ты симпатичный, просто ещё не дорос. Через пару лет за тобой очередь выстроится, вот увидишь.       Сора стоял, прибитый к месту её руками и словами, и не мог пошевелиться.       — Ты сестру свою любишь, брата, друзей и не стесняешься этого. Девочке, которой ты когда-нибудь также принесёшь розы, очень повезёт, — Минами убрала ладони и легонько подтолкнула к двери. — Мне тебя отпускать не хочется, вообще-то. Будь ты постарше — не отделался бы от меня.       Щека горела. Мозг не работал. Минами его поцеловала. Его. В щёку. Губами. Настоящими! Сора попытался что-то ответить, но вместо слов получился звук, похожий на сдувающийся шарик       — Этот вечер лучший в моей жизни, — сказал он наконец.       — Ну слава богу, — Минами отступила на шаг, прислонилась плечом к дверному косяку и скрестила руки. — А то я уже думала, что сломала ребёнка. И поверь мне — у тебя вечеров получше этого будет ещё много.       Жар медленно отступал от лица, уступая место ночному холоду. Сора переступил с ноги на ногу, сунул руки в карманы, вытащил обратно. Мысли наконец перестали скакать и выстроились во что-то похожее на порядок. Он уже даже смог нормально посмотреть на неё, не зависая на каждом втором слове. Но кое-что всё равно не складывалось.       — Слушай, — сказал Сора, — а капитана-то за что отшила?       Минами перестала улыбаться. Сора даже испугался, что сказал что-то не то. Но она смотрела куда-то в сторону, в темноту за окном, будто там был написан ответ. Скрещённые руки сжались плотнее.       — Я только сейчас поняла, что всё это время ждала не просто кого-то, а его. Конкретного человека. Одного. И поэтому всё остальное как будто… мимо, — добавила уже тише. — С Оливером тоже из-за этого. Он замечательный. Но я не могла заставить себя чувствовать то, что уже принадлежало кому-то другому.       — Повезло ему, тому.       — Спасибо, — ответила она. — Ты это... Не рассказывай только никому, что тут было.

***

      Щека от поцелуя горела потом всю дорогу до берега. А капитану сказали "дурак". Просто "дурак", и всё.       — А тебе что сказала? — поинтересовался Рюсуй, не поворачиваясь.       — Да то же самое, — соврад Сора и спрятал улыбку.       — Дурак, значит.       — Ага.       — Ты же не в обиде на меня? — Рюсуй кинул камень, тот подпрыгнул четыре раза.       — Не, — Сора тоже подбросить камешек. Тот два раза подпрыгнул и утонул. — Не от нас же зависело. Ты со своей корзинкой, я с розами — а результат один.       — Но ты извини. Знал и всё равно полез. Не по-дружески вышло, — Рюсуй положил ему руку на плечо и сжал. — Значит, не в нас дело. Такие женщины выбирают сами, а мы просто стоим и ждём приговора. Это я тебе как опытный капитан говорю.       — Угу.       — Мелочь, запомни, — он расправил плечи, — Не все потеряно. Вообще ни хрена не потеряно. Мы с тобой два хищника — молодые, голодные, свободные. Один заход не вышел, следующий будет наш. Понял?       — Я понял.       — То-то же. — Рюсуй хлопнул его по плечу, чуть не сбив с камня. — А теперь иди, твой труп дома уже ищут.

***

      Дверь дома Сора открыл на выдохе, ботинки снял на весу, по коридору прошёл на цыпочках. Повезло, что все спали. Уже в дверях своей комнаты он заметил, как горела лампа. Единственная во всём доме, она была направлена точно на середину обеденного стола, где лежала его забытая тетрадка. Страница была девственно чиста, карандаш покоился рядом остриём к нему, будто указывал: "садись".       "Утро вечера мудренее", — шепнул себе Сора и нырнул в комнату, поклявшись встать пораньше.       Математика подождёт. Всё подождёт. Сейчас в нём не осталось места ни для чего, кроме того, что случилось за последний час. Он лёг не раздеваясь и пообещал себе, что завтра начнёт жить так, чтобы к нему перестали обращаться на вырост.

***

      — Читай условие.       — Давай завтра утром...       — Мы с тобой договаривались? — Рин скрестила руки. — Я тебе вчера сказала: сядем вместе, разберём, всё объясню. Договаривались?       — Да...       — А ты сказал "на минутку" и исчез. Сегодня был целый день, а за тетрадку ты так и не сел. Вот и сиди решай сейчас. Читай условие.       Весь день математика ходила за Сорой по пятам. На переменах, когда он болтал с друзьями, в столовой, когда жевал обед, по дороге домой, когда он насвистывал и пинал мячик. Сора чувствовал её присутствие где-то на периферии, но каждый раз уворачивался: потом, вечером, ещё куча времени. День превратился в вечер, вечер — в ночь, ночь — в тетрадку на столе под лампой, а тетрадка — в Рин со скрещенными руками. Срок давно вышел, домашка не сделана, а сестра, у которой и без того сегодня день не задался, была в настроении, когда помощь превращается в наказание.       Ещё бы: накануне ночью её старательно выращенный сад пал жертвой любовной лихорадки. В темноте, никто не разбирал, что режет и сколько. Когда рассвело, стало ясно, что общими усилиями они устроили цветочный геноцид: остались только голые кусты, втоптанные в грязь лепестки и следы ботинок.       Теперь Сора сидел напротив, чувствуя, как вина за плохое настроение сестры тихо грызёт его изнутри — он ведь тоже там был, тоже резал, и фраза "какой ужас, кому такое в голове могло прийти" в его исполнении звучало очень ничтожно. Единственный способ искупить вину — решить эту дурацкую задачу по математике.       — Тридцать три ем-ле-ко-па... — начал Сора бубнить, запинаясь.       — Что?       — Тридцать три емлекопа, — повторил Сора, уверенно, как будто слово это всегда писалось именно так.       — Дай сюда, — Рин взяла тетрадку. — Это "три землекопа". Не тридцать три. Три.       — А… — Сора уставился в текст.       — Что они делают?       — Копают траншею…       — Представил?       — Нет.       — Так, давай ещё раз. Три землекопа копают траншею. Кто такие землекопы?       — Землю копают.       — Молодец. А что такое траншея? — Рин пыталась говорить спокойно, но в голосе уже звенела натянутая струна.       — Я не знаю…       — Почему у учителя не спросил?       — Не знаю…       Позади зашуршали шаги. Камуи, босой и сонный, вошёл на кухню.       — Вы всё ещё сидите?.. — он подошёл к столу, налил себе в кружку воды, глянул на часы. — Час ночи, — сообщил он, не слишком удивлённо.       Рин резко повернулась к нему:       — Камуи, помогай давай.       — А я что?       — Это и твой ребёнок. Что такое траншея?       — А я откуда знаю? — Камуи сел на подоконник.       — Давай выяснять, значит, — Рин полезла в ящик, вытащила школьный словарь, полистала. — Нашла. Читай.       Она сунула книжку Соре, указывая пальцем на нужное слово.       — Траншея… э… фр. транхе… что? — Сора запнулся. — Открытая выемка в грунте, как правило… трапециевидного сечения… — он поднял глаза. Лицо было абсолютно пустое.       — Так что такое траншея?       — Я не знаю.       Рин закрыла лицо ладонями, Сора виновато смотрел на сестру. Так и сидели, пока не вмешался Камуи.       — Это ров. Длинная яма в земле. Раз землекопы её копают — значит, это и есть траншея.       — Спасибо, Камуи, — пробормотала Рин.       — Всегда пожалуйста, — отозвался он, делая ещё глоток воды.       — А зачем они её копают? — спросил Сора.       — Чтобы ты решил задачу. Что там дальше?       — Один землекоп копает пять метров в час, второй — четыре, третий — три.       — Рисуй траншею.       Сора с недоумением посмотрел на Рин.       — Как я это нарисую? У меня тетрадка маленькая.       — Не настоящую. Траншея — это длина по клеткам. Первый копает пять клеток в час, второй — четыре, третий — три. Вместе — сколько?       — Пять... девять... Двенадцать.       — Правильно, — сдержанно ответила Рин. — Теперь читаем дальше и не отвлекаемся. За сколько они выкопают пять метров?       — Я спать хочу… Рин, ну пожалуйста, — протянул Сора жалобно.       — Я тоже спать хочу, — голос Рин стал холодным.— Я тебе говорила: со школы придёшь — математику реши и делай что хочешь. А ты что делал после школы?       — Ел.       — А потом?       — Спал.       — Значит, выспался, — сухо заключила Рин. — Ещё раз: три землекопа копают траншею со скоростью двенадцать метров в час.       — Они же три траншеи копают, — неожиданно вмешался Камуи.       — Камуи, внимательно слушай, — резко отрезала Рин. — Сора, сколько траншей?       — Одна.       — Сколько земплекопов?       — Три.       — Молодец.       Камуи медленно отлип от подоконника, подошёл ближе и посмотрел сначала на тетрадку, потом на сестру:       — Тебе вставать через три часа.       — Никто не уйдёт отсюда, пока мы не решим задачу. Три землекопа за час копают двенадцать метров. Пиши.       Сора послушно записал.       — Теперь читаем дальше… — Рин провела пальцем по строкам. — Так… Если тридцать три землекопа… — она на секунду замолчала. — Нет, подожди, это не то. Если три землекопа… То за два часа — двадцать четыре. За три — тридцать шесть...       — То за сколько выкопают пять метров, — хрипло напомнил Сора, уже уставший.       — Сейчас, — Рин вчиталась в текст ещё раз. — Если тридцать три землекопа копают двенадцать метров…       — Так, — Камуи махнул рукой. — Пошли копать траншеи. Нас как раз трое. Рин, бери секундомер и лопаты. Так быстрее будет.       — Камуи, — мрачно взвыла Рин.       — Я запутался, — пробормотал Сора, теряя нить.       — В смысле? — Рин сжала лист. — Где?       — Ну… — он заглянул в тетрадь. — Тридцать три землекопа копают траншею с какой скоростью…       — Мы ещё не посчитали.       — А откуда узнаем, как копают остальные? У них же разная скорость. Там, может, кто-то копает по одному метру, а кто-то по шесть…       — Это, — вмешался Камуи, — называется средняя скорость.       — Мы это не проходили, — быстро сказал Сора.       — А придётся, — устало выдохнула Рин. — Средняя скорость какая, если три землекопа за час — двенадцать копают?       Сора что-то шевелил в голове, но никак не мог ухватить мысль. Плечи опустились, карандаш затих в руке.       — Я не знаю… — пробормотал он и зоркнул на неё — глаза как у выброшенного на берег рыбёныша.       Рин смотрела на него секунд пять. Младший уже не знал, чего бояться больше — самой задачи или молчания сестры. Но Рин вдруг заговорила очень тихо.       — Сора. Зайчик мой. Слушай.       Он осторожно поднял глаза.       — Если три землекопа вместе выкопали двенадцать метров за один час, то…       — …их скорость — это и есть двенадцать метров в час?       — Это — общая скорость всей бригады. А теперь… если бы они работали одинаково — не один быстрее, другой медленнее — как бы мы узнали, за сколько каждый в среднем копает?       — В одиночку? Разделить на троих?       — Умничка. Запомнил? — Рин погладила его по голове. — Чтобы найти среднюю скорость, нужно общую поделить на количество. Всё. Ничего страшного.       — Ага… — рука была тёплая и привычная, и от этой привычности стало обиднее всего       — Не ага, а запиши.       Сора написал: Средняя скорость = всё / все       — А теперь скажи мне: какой вывод мы сделали?       Сора задумался. Долго. Но задумался.       — Значит, двенадцать делим на три, будет… Средняя скорость обычного землекопа — четыре метра в час.       — Правильно.       — А если их стало потом тридцать три?.. Умножаем?       — Да. Считай.       — Тридцать три по четыре… Сто тридцать два?       — Значит, они копают сто тридцать два метра в час. А теперь задача: за сколько времени они выкопают пять метров?       Лист тетрадки в руках Соры немного помялся под пальцами.       — Если они сто тридцать два метра в час... а нужно всего пять... это меньше, чем час... — он посмотрел на Рин, в глазах — тревога. — Я не знаю, как так делить…       — Подумай, — мягко сказала она.       — Эээ… пять… из ста тридцати двух… Это же дробь будет. А сколько это… по-нормальному?       Камуи с дивана дотянулся до калькулятора и нажал пару кнопок.       — Ноль целых… 0,038… часа...       Рин, почти на пределе, моментально перебила:       — Умные люди в столбик считать умеют, Камуи. Лучше помоги Соре разобраться, а не калькулятором злоупотребляй.       Сора, уловив полу-намёк, полу-приказ, стал делить в столбик, губы чуть прикусил, стараясь сосредоточиться.       — Это… 0,038 что-то… — повторил он за Камуи, когда в тетрадке какая-то ерунда получилась.       — Хорошо, — сказала Рин. — Значит, пять метров они выкопают за примерно 0,038 часа. Чтобы перевести в минуты, умножь на шестьдесят.       — Две минуты и двадцать восемь секунд, — произнёс Камуи, не отрываясь от калькулятора.       — Нет, это две минуты плюс ноль двадцать восьмых минуты, — поправила Рин. — Умножь 0,28 на 60.       — Шестнадцать целых, восемь десятых, — отчитался Камуи. — Округляй до семнадцати.       Сора записал: 0,038 часа × 60 минут = ? 0,038 × 60 = 2,28 минуты. Это 2 минуты и 0,28 минуты. 0,28 минуты × 60 секунд = 16,8 секунды. Итого: 2 минуты 17 секунд.       — И что ты напишешь в ответе?       — Тридцать три землекопа выкопают траншею длиной пять метров за две минуты семнадцать секунд.       — Хорошо, — кивнула Рин. — Теперь можешь идти спать.       Сора захлопнул тетрадь и потянулся. Камуи зевнул и поднялся с дивана.       — Я тоже спать, — пробормотал он. — Завтра рано вставать.       — Спокойной ночи, — сказала Рин, убирая словарь на место.              Сора вмялся лицом в подушку. Тело гудело, голова была выжатая. Тридцать три землекопа справились за две минуты, а ему на одно обещание самому себе не хватило суток. День пришёл, прошёл, и к вечеру единственное, что изменилось, — он узнал, что такое траншея.       Он перевернулся на спину и уставился в потолок. За два дня его утешили, похлопали по плечу, назвали мелочью, зайчиком, милым, посчитали цифры за него на калькуляторе. За два дня его трижды взяли за руку и куда-то повели: Минами — к двери, капитан — на камни у моря, Рин и Камуи — через дроби к ответу. Все вокруг были добрые. Все знали лучше. Все помогли. А он за два дня не принял ни одного решения, которое бы сработало. Он закрыл глаза и впервые подумал, что устал от чужой доброты.