Вокруг да около

Признание — чертовски сложно. Моракс веками наблюдал за влюблёнными парами, разгуливающими вдоль порта. Порой они шли врозь, порой даже не смотрели друг на друга, а кровеносные сосуды в их щеках расширялись, наливались кровью. Может, они были злы, пьяны, разморенные жарой или только недавно занимались тяжёлым физическим трудом? Со временем наблюдений каждый вариант отпадал один за другим. И вскоре не оставалось ни одного достойного объяснения, почему их лица оставались наполнены кровью. Мораксу казалось это нездоровым. Его это не тревожило, скорее просто вводило в замешательство. Люди казались ему странными, лицемерными, чужими. Но что-то в них было примечательно. То ли, что эти крохотные создание так старательно подражали богам, при всём оставаясь совершенно отличными от них. То ли, что некоторые боги подражали людям. И внезапно, их характерные черты глупого авантюризма, наивные мечтания, сложные и в то же время такие ненадёжные взаимоотношения переставали как-либо негативно действовать на него. Перестали раздражать — стали вызывать лишь чистый интерес. Непримутнённое гордостью, любопытство неожиданно пробудилось в древнем Архонте, словно что-то забытое и покрытое слоем пыли. А, может, как что-то вовсе никогда не бившееся в его каменном неживом сердце. Уже к тому времени Моракс стал считаться одним из старейшин пантеона. И это было отчего-то больно. Товарищи уходили. И больнее всего было то, что… он видел его слёзы. Моракс совсем не понимал людей. Он бы тогда ни за что не отвёл взгляд от прекрасного и печального Анемо Архонта. Возможно, если бы Моракс по-настоящему пытался бы понять людей, то никогда бы не стал преследовать Барбатоса вплоть до границы с Мондштадтом в тот самый день. Быть может, Барбатос бы тогда и не заметил его, а заранее провальный разговор не завязался бы. Моракс называет такие разговоры пустыми. Ни одна из сторон не получила ничего, не было подписано ни одно соглашение. Только после мимолётного контакта с Анемо Архонтом Моракс ещё долго не мог выбросить этот диалог из головы. Он принёс что-то гораздо более значимое для него самого, нежели для его долга правительства. — Потеря давнего соратника, безусловно, тяжкий опыт. Ты… — пропуская пару вдохов, пару стуков странно больного — странно живого сердца. То ли от того, что он сейчас так рядом, рукой коснись и не отпускай. То ли от того, что так открыт и слаб перед ним. На его щеке бежит слеза. И отчего-то так хочется смахнуть её, и чтобы новые больше не лились. Моракс хорошо знает: слабый союзник хуже сильного врага. Но всё также, почему-то, позволяет юноше проявлять такие чувства, ещё не осилившись промолвить ни одного твёрдого дисциплинарного слова, — Ты совсем молод, Барбатос, а тоска вечна и неумолима. Радуйся, что бой забрал не твою жизнь. Ты был ровно в такой же опасности в тот самый час. — Но опасность действительно забрала не меня… Мне всегда казалось, что даже люди, чья жизнь так коротка, могут принимать верные решения в таких случаях. Хоть я и молод в глазах других архонтов, я все равно старше любого живого человека… и я, — в голос пробрались всхлипы. Такие жалкие, такие человеческие. Но Моракс не смеет отвлечься хоть на секунду. Не смеет как-либо упрекнуть Барбатоса в слабости. Мышцы странно ныли — хотелось прижать его, такого чувственного и напуганного, к груди. То ли, чтобы быть уверенным, что он не ринется в таком состоянии в неизвестность. То ли по-людски обнять, пригреть, чтобы он на простом феромонном уровне знал: рядом сильный союзник. — И я совершенно не могу принять никаких решений. Я… слишком юн, чтобы видеть смерти дорогих мне существ. Слишком юн, и… даже через тысячи лет буду слишком юн! Она защищала людей ценой своей жизни! Защищала и меня, пока я прятался за твоей спиной, как последний трус! Если бы… если бы я тогда поймал вражескую стрелу?.. Может быть раствориться в ветрах не было бы такой уж плохой участью. Упасть в долгий-долгий сон… У неё было бы время, чтобы… Рука Властелина Камня обхватила горло младшего бога. Безболезненно, по-своему нежно, но достаточно, чтобы суметь прижать того к земле, к мягкой траве, и заставить повременить с громкими высказываниями. Он скалой навис над ним, без давления — только с удивительной твёрдостью. Глаза дракона горели какой-то странной злобой, свирепым недовольством, рвущим душу Барбатоса по частям, но странно — оставляющим её невредимой. — В таком случае, хорошо, что смерть настигла её. Барбатос, ты жив, это главное, угроза устранена, и пора перестать сожалеть. Ты был ранен, это не была трусость, — в груди дракона отдалось воинственное эхо. Что-то подталкивало его — нет, он сам хотел этого — к тому, чтобы всеми силами переубедить Анемо Архонта. Он… считает себя бесполезным? Смеет винить себя? Барбатос? Тот самый единственный ветерок, жизнь которого ценнее всего пантеона вместе взятого? — Слышишь меня? Время не повернуть вспять, жертвой жертву не перекрыть. Если ты продолжишь так обесценивать себя… я заберу тебя в Заоблачный Предел, приковаю нерушимой цепью и поручу адептам присматривать за Мондштадтом. Неважно, что скажут твои ветры. Слышишь? Я ни за что не отпущу тебя в таком состоянии. Моракс уже не следил за тем, что говорил. Одна лишь правда и искренность в этих словах: каждая маленькая угроза правдива и выполнима. Барбатос доверил ему одни из своих самых сильных переживаний, и пусть Гео Архонт не был способен понять их в полной мере, он чувствовал себя обязанным подчинить и попытаться исправить их. Нет, не обязан — он хотел этого. Его сердце, покрытое толстым слоем пыли, непривычно содрогалось. А Барбатос, взволнованно водя по влажной траве белоснежными крыльями, сквозь печаль улыбается так тяжело. Моракс слабеет с каждым прошедшим мигом. Не выдерживает, отпускает и отводит взгляд к ночному небу. Кажется, юноша принимает все его вырвавшиеся от долгой чрезмерной близости слова за безобидную шутку. В такие моменты не шутят, такие, как Моракс не шутят, но он даже думает, что так будет лучше. Может ли он… так же принять его признание за шутку?

***

После той ночи всё стало гораздо сложнее. Все мысли кружатся, словно пёрышки на ветру, вокруг да около. Каждая деталь в Обители напоминает Властелину Камня о нём. Золото на собственных руках — о кольцах на его крыльях. Пение птиц — его голос. Лишь отдалённо, лишь на какую-то сотую часть. Он с трудом слушает этих голосистых пернатых существ. Нет такой птицы в этом мире, чей голос будет чище и милее, а оперение мягче и теплее. Неспадающий румянец на скулах — его звонкий смех, его печальный плач. Залитая кровью кожа. Тело чувствуется совсем иначе при навязчивых — нет, ведь на самом деле он сам хочет думать о них — мыслях о Барбатосе. Чувствуется не инструментом, не каменным образом великого правителя — живое. Живое, горячее, требующее отдавать ту клубящуюся где-то в области живота нежность. Трепет охватывал пальцы — на них до сих пор ощущались те недолгие касания до мягкой тёплой кожи, чувство мятежных потоков энергии под ней. Он невзначай касается лица, стараясь хоть каким-то образом сбить непривычный, но приятный жар. Ему не понять людей: это ощущается иначе, нежели их «бабочки в животе». Иначе, чем то, как плотоядные насекомые, призванные злобой падших богов, разрывают ткани любого встреченного существа в бесконечном голоде. Это приятное, безумно тянущее волнение. Беспокойство о том хрупком ангеле, который сейчас далеко. Кто рядом с ним? Можно ли им доверять? В тот день крайне мало подчинённых навещали Архонта. В тот день сам Властелин Камня срывает, перегруппирует все возможные планы, чтобы в тайне навестить земли Мондштадта. Почему-то тревога селится в каждом его движение. Чем ближе город, чем неестественно свежее воздух, тем он ближе. Моракс, подобно собственным мыслям, кружится вокруг да около. Вокруг да около. Почему-то теперь просто подойти к нему, к танцующему и задорно поющему барду, кажется непосильным. Нет, нет… воспоминания проносятся перед глазами: его угольно-чёрные пальцы обхватывают тонкую шею, давят вбок, заставляя лечь на влажную траву. Барбатос даже не сопротивлялся. Полностью доверил свои чувства, своё тело. Моракс останавливается, вдыхает глубоко: посреди десятков запахов выделяется его один — сесилии, яблоки, не подкорённое веселье, юность, реки вина, свежесть озона. И что-то ещё, что он принимает за настоящую свободу. Барбатос не выглядит уже таким беззащитным, как раньше. В его глазах не видно ни одной слезинки, а только слабая тень тоски. Теперь не сам Барбатос — теперь она здесь по-настоящему слабая. Может, — проносится в круговороте мысль, — если бы этих смертных не было возле Анемо Архонта, он бы вновь доверял и улыбался только ему… Но Моракс быстро отвергает каждый из надумавшихся способов подтвердить свою мимолётную фантазию. Эти люди — люди Барбатоса. Исключительно он в праве вмешиваться в их судьбу.

***

Признаваться Барбатосу страшно. Не так страшно, как за свой народ на войне и совсем не так, как за его драгоценную жизнь. Люди много говорят о признаниях. В книгах пишут больно простые и сказочные варианты выражения своих чувств. Может ли он просто сказать ему об этом между делом? Встать на колено с дорогим украшением, словно перед смертной девицей? Подарить драгоценный набор палочек для еды с изображением дракона — почти что самого себя? Сможет ли вовсе заговорить, когда этот ветерок будет так близко к нему, чтобы касаться его груди? Не испугается ли тот слишком быстрого биения каменного, верно, неживого сердца в ответ на его близость? Сможет ли Моракс уверенно поцеловать чужие губы, обнимая настолько крепко, чтобы потом суметь отпустить? Люди странные. Они говорят, что самое худшее, что может случится после признания — отказ. Такие простые, такие невежественные. Барбатос такой добрый, такой человечный — он бы не стал чрезмерно пользоваться его чувствами, не стал бы манипулировать и обманывать. Однако Гео Архонту все эти развития отношений кажутся куда более понятными. Отказ тоже действительно не страшен. По-настоящему страшно то, что Моракс не примет его — не захочет принять. Ни за что в этом мире. Ни за что. Барбатос будет в безопасности, там, где ему никогда не придётся ни по кому лить эти горькие слёзы. Венти будет с ним, где больше никто не помешает тому, чтобы признание с уст Чжун Ли звучало подобно клятве. Подобно нежному любящему проклятью.