Сойка, улетай!

— Ты какой-то хмурый, Сойка, — шепнул Джек, чтобы не разбудить мужчин с других коек. Все много работали, все очень устали — усталость здесь уважали. Во временном общежитии, куда разместили всех работников, нанятых для скорейшего строительства дорогого универмага, было темно и тихо, и в два узких окошка, проколупленных в тонких стенах на самом верху, почти у крыши, видно было кусочек зимнего неба и падающий снег. Сойка поморщился, глядя в потолок и положив под затылок руки, скреплённые в замок. Он всё дышал и не мог надышаться: в груди что-то ломило, полевее середины, и кололо, как иглой. Сойка поворочался. Он сколько уже дней не мог уснуть, долго пялясь перед собой в темноту? С самого отъезда Дакоты… Выходит, два месяца почти. Да. Почти два. Столько дней, полных странной, смутной тревоги. Столько бессонных ночей. Он понимал, отчего тревога эта накатывала, как ветер на волнующуюся траву — Дакота там была одна с этим ублюдком МакДонафом, с этим кхийонда, охочим до собственной дочери — пропащий он был, значит, человек, и мог сотворить всё что угодно. Он как бешеный. Таких, как он, казнили у омаха. Сойка крепко зажмурился и снова открыл глаза, так резко, что перед ними в темноте поплыли цветные круги. — Эй, эй! — Джек привстал с койки и дёрнул Сойку за свешенную ногу. Тот сердито поднялся на локте. — Ну чего ты, м? Чего молчишь? — Отстань и спи. — Э, нет, — Джек был упрям, если хотел, и нахмурился. — Говори. Вдруг кто-то в темноте ожил и хрипло шепнул: — Красножопые, хорош языками чесать! Спать охота. — Вот-вот! — вторили с другого угла. Сойка поджал губы, Джек равнодушно пожал плечами и снова дёрнул его за пятку. — Плевать на них. Ну-ка, выйдем. Джек первым подался на улицу, не освещаемую фонарями, но залитую мягким лунным светом. И стройка, которую приостановил ранний в этом году снег, так некстати выпавший неделю назад, и коньки крыш, и силуэты домов, и деревья, и мостовая — всё казалось зыбким и замершим, точно весь мир затаил дыхание для Джека и Сойки, желая подслушать, о чём они будут говорить. Сырыми крупными хлопьями валил снег. Волосы у Джека быстро намокли, он запахнул на груди куртку и посмотрел на открывшуюся дверь: оттуда вышел Сойка, в дублёнке на голое тело, в тонких штанах, босой — только сунул ноги прямо так в худые рыжие ботинки, даже шнурки не завязал. Сойка привалился к стене одноэтажного общежития, больше похожего на барак, чем на нормальный дом — бараком оно, в общем-то, и было — и спросил, есть ли у Джека закурить. Джек был такого свойства человек, что у него магическим образом при себе почти всегда оказывалось то, что другим было нужно. Может, за это его и любили. Кому-то он мог дать недостающий доллар, кому-то — сигарету, кому-то — доброе слово или просто крепкое рукопожатие, которое помогало порой ничем не меньше того или другого. Он дал Сойке сигарету и спички, беспокойно посмотрел, как тот трясущейся рукой зажёг одну о коробок и нервно прикурил. Джек прищурился. Очень ему не нравилось всё, что творилось с другом. От Эстер Галлагер, тётки Дакоты, Сойка пришёл два месяца назад, наутро после своего отсутствия, беспокойным, с глазами зажатого в угол зверя. Он ничего не рассказал, но заверил, что у них с Дакотой теперь полный порядок, и приветили его хорошо. Он молча делал свою работу, думал о чём-то своём, ничем с Джеком не делился — но брал почаще передышки с тех пор. То сядет у стены на корточки, опустив голову к коленям, будто его мучает такая сильная внутренняя боль, что требуется время её прожить. То уйдёт с ужина — Джек за ним разок проследил и узнал, что Сойка ходил по улицам, мрачный, тревожный. Из взгляда исчезла жажда жить и пропал внутренний свет. Джек не понимал, что это за любовь такая, от которой его друг гаснет на глазах, но ничего не смел говорить — это было не его дело, индейцу претит в такое вмешиваться, если Сойка его не спросит: Джек ещё сохранил к нему уважение. Но сейчас было уже не до этого. — Теперь давай отставим в сторону, что мы об этом обычно не разговариваем, — твёрдо сказал Джек и скрестил руки на груди. — Что у тебя стряслось такого, Сойка, что ты на себя не похож? Тот поморщился, выдохнул дым. Затянулся снова. Он не торопился отвечать и посмотрел вбок. Он думал, поговорить с Джеком или нет, но не мог долго тянуть с этим, и молчать больше тоже не мог. У него в груди, кажется, вот-вот готово было от страха лопнуть сердце, и он мучительно прикрыл глаза, а когда открыл их снова, всё для себя решил. — Мне кажется, — сказал он, глядя в ночь на пустую улицу, на снег, беспечно кружащийся в свете фонарей, — что с Дакотой случилось что-то нехорошее. — Почему это? Сойка пожал плечами. — Отец у неё — дрянь-человек. Она мне не звонит, хотя вряд ли не остаётся дома одна. Она не звонит и тётке. И писем ей не пишет. Если скажешь, это всё потому, что не хочет злить папашу — считай, что это просто чувство у меня такое. Вот тут, — и он положил ладонь себе на грудь, беспокойно посмотрев на Джека. — Будто что-то давит и душит. И всё вокруг говорит, что мне нужно к ней. — Тебе нельзя, — напомнил Джек. — Эстер говорила, от этого может быть только хуже. — Эстер врёт мне, — тихо сказал Сойка. — Я это узнал позавчера. Пришёл к её дому. Хотел поговорить с ней чуток. Поднялся, чтоб в дверь постучать, но она так кричала на кого-то, что было слышно даже снаружи. Джек нахмурился, зябко сжав плечи под курткой. Сойка словно не чувствовал холода, снег падал на его голую смуглую грудь и таял, превращаясь в холодные капли на коже. — Я обошёл дом с торца, встал у окна, где был её кабинет. Она говорила с кем-то по телефону; я так думаю, со своим адвокатом. И если это правда, и я всё верно понял, то плохи наши дела, Джек, — спокойно сказал Сойка и горько посмотрел ему в глаза. — Потому что этот ублюдок МакДонаф сделал документ, что Дакота сама за себя не отвечает. — Как это? — А так. Будто она слабоумная. А он — её полный и единственный опекун. Навсегда. Джек хотел что-то сказать, но осёкся. Это были уже не шутки, и теперь он понял, почему Сойка был такой мрачный. — Это точно? — Откуда мне знать? У Эстер спрашивать бесполезно, — покачал головой Сойка. — Я уверен, она меня к ней не отпустит. Соврёт. Скажет, что со всем разберётся. Она до смерти трясётся, что я приеду и всё испорчу. Но я боюсь за Дакоту. Вдруг мы не успеем? Вдруг он уже что-то с ней сделал? Что, если её больше… И он ничего не сказал, поперхнувшись самым жутким своим страхом, и снова затянулся, выжигая дымом стужу внутри себя. Джек ругнулся сквозь зубы и сунул замёрзшие руки в карманы. В ту ночь они больше ничего не сказали, просто курили и смотрели, как падает снег. Но наутро Джек отдал Сойке двадцать пять долларов, сказал, что выгородил его перед начальником, и велел ехать к Дакоте. — Я найду машину, — твёрдо сказал Сойка. В этот раз он не стал отнекиваться. — Слышал, парни, у которых работа кончилась, едут в ту же сторону. Может, подбросят меня. — Не ходи к нему один, Сойка, — хмуро бросил Джек. — Не делай такой глупости, хорошо? — Да. Джек знал, что он, конечно, врёт. Сойка с самой юности такой — тихий, спокойный, себе на уме. От него можно было чего угодно ожидать. — И не лезь сам на рожон. Как-нибудь незаметно глянь, что там с ней. Даже не знаю… — Джек вздохнул и посмотрел себе под ноги, в вытоптанный снег. Люди вокруг уже проснулись, часов с шести работали: строительство шло полным ходом, потому что потом обещали буран, а после — Рождество. На Рождество давали два дня отдыха каждому. — Какой может быть выход? — Есть один. Бежать. Прямо сейчас, — Сойка сунул деньги за пазуху, в карман дублёнки. — И мне плевать, куда. К нам, в омаха, или к её тётке, если примет. — Сойка выдохнул изо рта густой пар. — Я её оттуда заберу, хоть даже на улицу. — Как ты доберёшься до города? Сойка крепко задумался, потом сказал: — Сходи к Эстер, Джек. Скажи, что ты от меня, объясни, так и так — пусть знает, что обратного пути уже нет. Если сможет приехать за нами, я буду ждать её на дороге в город. Если нет, мы с Дакотой не пропадём. — Скажешь тоже, — содрогнулся Джек. — Ты думаешь, МакДонаф вот так просто отдаст тебе свою дочь? Сойка хмуро, исподлобья взглянул на него, и Джек смолк. Он уже видел у друга такой взгляд и знал: ничего хорошего это не предвещает. Вот только настолько холодным он не был никогда. — Френку МакДонафу лучше не становиться на моём пути, — сказал он и подал Джеку руку. — Оннапа-га. А потом запахнул дублёнку, взял на плечо тощий мешок, где было только самое нужное в дорогу, и больше назад не оборачивался.

2

Хотя Дакота в школу больше не ходила, никто не поинтересовался, почему её нет. Ни в октябре, ни в ноябре, ни к Рождеству она не объявилась. Но это в здешних краях дело обычное: таких, как Дакота, было много — не каждый родитель не в каждой семье думал, что ребёнку так уж нужно школьное образование. Сдалось оно, если все заботы подросшего мальца будут связаны только с фермой? Читать-писать научен — и достаточно. И нужно ли девчонке набираться грамотности, забивать себе голову всей этой дуростью, чтоб устремилась подальше от родной фермы, от отца и матери, подыскавших ей хорошую партию? Конечно, нет. Те месяцы Дакота ходила по дому как тень и старалась не попадаться отцу на глаза. Он и сам, что странно, от неё шарахался. Часто пропадал из дому, торчал в сарае, амбаре или коровнике. Дакота готовила завтраки, обеды и ужины и почти не ела с ним и с Джошем в столовой — как чуяла, что не надо мельтешить перед ними, забиваясь к себе в комнату, а то и на пустой чердак, сидя между балок с тарелкой. Только аппетита у неё всё чаще не было, и то, что оставалось недоеденным, она скармливала псу во дворе. А потом отец его пристрелил. Дакота проснулась посреди ночи в середине ноября, потому что снаружи прогремел выстрел. Дверь она научилась подпирать стулом так, что к ней было не пробраться, и вдобавок обвязывала ручку отцовским старым ремнём. Она подскочила у себя в кровати, сгребла на груди ночную рубашку и в страхе думала, кого это он. Что-то кольнуло ниже груди, когда она не услышала в ответ собачий лай. Техас всегда брехал на громкие звуки. Наутро, после того, как она провела остаток ночи, так и не сомкнув глаз, Дакота видела, что Джош хоронил Техаса на поле, вгрызаясь в промёрзшую землю с рано выпавшим снегом холодной лопатой. Пёс лежал у его ног, точно деревянная колода, твёрдый, окоченевший, со свалявшейся окровавленной шерстью, покрытой инеем. Джош хоронил его молча, но Дакота потом видела его мокрые щёки и красные глаза. Всё, что Джош получил тогда вместо утешения — подзатыльник от отца, за что полученный — неясно, но ни он, ни Дакота этого не выясняли. Джоша отец теперь частенько поколачивал. Дакота порой слышала его стоны за стеной, в родительской спальне. Джош молил его — папка, не надо, папка, я буду послушным, я это сделаю, я с тобой, конечно, заодно — но Френк брал по несколько раз в неделю свой тяжёлый ремень с железной бляшкой на нём. Дакота боялась туда даже заглянуть, а когда слышала надрывные вскрики и всхлипы Джоша, зажимала уши руками или прятала голову под подушкой, всхлипывая вместе с братом, будто Френк бил вместе с ним и её. Но когда отец уходил днём работать, или когда повадился каждый выходной по дню, а то и по два уезжать с Лейном, соседом их, и ещё одним дружком своим — Кифером Дэвисом, с которым спелся в баре, где напивался до упора — Джош вёл себя странно. Дакота пыталась с ним быть ласковой и доброй, хотела пожалеть, как могла. Подкладывала ему порцию побольше. Готовила в такие дни на завтраки то, что брат любил: сладкие вафли или омлет с горошком. Всё было бесполезно: Джош стал словно неживой. Подолгу глядел перед собой в стену, думал о чём-то, а сестринских рук чурался, будто она была ангелом с огненным мечом, а он — страшнейшим из грешников. Он плохо ел, как и Дакота, до той поры, пока отец не пообещал выбить из него всю дурь за это. Тогда, давясь и превозмогая себя, он подчищал с тарелки всё до последней крошки, а потом пытался удержать в себе, борясь с дурнотой. Джош вырос и возмужал в ту осень очень быстро. Стал высоким и крепким, уже не мальчиком — парнем, и раз или два, когда Лейн приезжал к ним в начале декабря с дочерьми в гости, Дакота видела, как те заглядывались на него. Смотрели на его крепкие натруженные руки с венами, набухающими всякий раз, когда он что-то делал по дому или подымал тяжести, и на высокую мускулистую грудь, которую так хорошо облегали даже обыкновенные рубашки. Но он на девушек смотрел украдкой, бледнея, или шёл пятнами по щекам. В его теле, видно было, всё накалялось до предела, а потом под гнётом страха, поселившегося в глазах, тускло-серых, как серебро в отцовском кошельке, угасало. Дакота полюбила Джоша сильнее с тех пор, как вернулась от тётки, потому что поняла: несладко ему тут пришлось без неё. Отец на нём здорово отыгрался. Хотела бы она, чтоб он принял её ласку и любовь, потому что одной ей было так плохо, но Джош как будто винил в своих бедах именно её. Стоило ей дотронуться до него, даже мельком, как он тёр это место рукой, будто стремился ссаднить кожу и избавиться от прикосновений сестры. Отец стал пить больше, но это даже было к лучшему. С конца октября до середины декабря он напивался так, что у него дрожали руки. Он забывал соскребать щетину со щёк; бритву в руки он брать боялся — резался, потому что тряслись пальцы, и Джошу приходилось его брить, когда сильно отрастали борода и усы. В середине декабря, когда снег высоко укрыл чёрную землю на поле, что-то поменялось. Френк перестал вливать в себя одну пивную бутылку за другой, довершая неделю чем-то покрепче — виски и вермут теперь он пил только в городе, если отлучался туда на выходные. Если оставался дома, запирался с Джошем в спальне еженощно, пока не уедет, а домой возвращался всегда улыбчивым и расслабленным. Всегда добрым. Тогда и Дакоте, и Джошу казалось, что, может быть, всё не так уж плохо. Папка привозил им с города гостинцы, заглаживал вину, усаживался с ними за общий стол и просил Дакоту поставить на всех ужин. В такие-то вечера, думали Дакота и Джош, они снова становились семьёй, пускай притворявшейся нормальной. У отца был хмельной взгляд с тёплым прищуром. Он шутил, болтал с ребятами. Дважды или трижды даже читал им после вслух «Хижину дяди Тома». У Джоша блестели глаза, когда он сидел на ковре у его ног, точил кухонные ножи и слушал, как басистым красивым голосом отец читает строку за строкой, воскрешая в памяти своих детей те времена, когда их семья была счастливой. Ведь никакой другой они не знали. И Дакота, убаюканная всем этим, вошла в жизненную колею, как вошёл бы каждый человек, до дрожи боящийся за свою жизнь — и в то же время уставший бояться. Она попросту привыкла, что в днях её нет ничего покойного и приятного, а если к ней в комнату ни разу не вломились, это можно назвать маленькой удачей. Она завела себе календарик втайне ото всех, пряча его за подушкой у самой кровати — вырезала ножичком прямо на стене и зачёркивала числа. Последним числом было тридцатое мая. Тогда-то она и ждала Сойку. Дальше на стене была пустота, изрезанная только жуком-древоточцем, и неизвестность. Но Дакота всем сердцем верила, что Сойка придёт, а иначе быть не может, и добросовестно зачеркнула в нужное время девятнадцатое прожитое декабря, со страхом обняв подушку и глядя на следующие пять ужасно долгих месяцев. Но наутро двадцатого декабря Френк МакДонаф перестал пить.

3

Он сделал это с ней за пять дней до Рождества и за четыре — до Сочельника. Все предыдущие месяцы он сходил с ума, потому что на него насели адвокатишки из конторы этой грёбаной сучки Эстер Галлагер, которая решила захапать Дейзи себе — вот же дрянь! Он желал ей смерти или увечья каждый чёртов день, но каждый чёртов день она обрывала ему телефон, так что он в итоге хотел даже перерезать провода, но одумался и после недельной жуткой попойки — когда понял, что едва не завалил свою дочь в постель и смирился с тем, что это неизбежно — позвонил своему приятелю Кей-Си в коллегию адвокатов штата Небраска. — Она берёт тебя на понт, приятель, — сказал сквозь зубы Кей-Си, которому очень не понравилось, что из-за такого маленького плёвого документика на него напали акулы из агентства «Рочестер энд Сонс», их конкуренты из соседнего штата. — Не вздумай делать глупостей, на всякий случай затаись, пока не скажу — о’кей, Френк, можно! И девку свою не тронь даже пальцем. — Я и так этого не делал, дружище, — грубовато выплюнул Френк. О том, что он с ней сделал по приезду, он умолчал, потому что не всё Кей-Си нужно было знать. Да и какая разница, как и чего он натворил — дело-то не довёл до конца. — Мы прищучим этих ублюдков, — сказал Кей-Си, — а потом можешь жить снова спокойно. Только и всего. Френк жил неспокойно с начала ноября по двадцатое декабря. Он старался пить только по выходным и вообще не глядеть на Дейзи. Однажды его здорово накрыло, он хотел уже плюнуть на всё и ворваться к ней — но вспомнил, что тогда сука Галлагер может выиграть и отнять у него девчонку, а потому подозвал к себе Джоша и потолковал с ним как следует. Френк лупил до того дня себя, но это перестало его возбуждать — член даже не дёргался. Тогда он сменил метод и привязывал к спинке кровати сына, абсолютно голого. И возбуждался, уже когда хлестал его по спине, груди, плотной заднице и яйцам — а уж когда мальчишка стонал, становилось не хуже, чем обычно. Стонал Джош всегда, сначала от боли и непонимания, потом от обиды и страха, а ещё потому, что ремень бил по коже, и та горела, одна воспалённая полоса поверх другой. Потом уже шрамы зарубцевались, загрубели, и Джош стал менее чувствительным к битью. Вдобавок, Дейзи кормила его, как на убой — вот он и превратился в бычка, одни мышцы и тяжёлые кости. К концу ноября бить его стало неинтересно. Джош почти перестал плакать, только ёрзал и постанывал. Раз Френк видел у прикроватной тумбочки влажный белый след на ковре. Член у мальчишки подёргивался, когда его лупили, и яйца становились надутыми, переполненными. Он краснел по уши, опускал голову всё ниже и ниже — наверное, стыдно было признаться, что ему это тоже начало нравиться. В общем, Френку это надоело, и он перестал охаживать сына, предпочитая просто напиваться. В один из тех дней, когда ему было совсем плохо, он застрелил Техаса: тот зарычал на Френка из своей конуры. У Френка перед глазами словно спичку подожгли. Он схватил своё охотничье ружьё, вышел на крыльцо, вытащил пса за цепь и, хотя тот рычал, а потом скулил, понимая, к чему всё идёт, продырявил его в нескольких местах и бросил издыхать. Пацан потом закопал Техаса, где — Френк не знал, ему было плевать. Он только видел, что на поле. На его любимом кукурузном поле. Он сповадился ездить каждую неделю с Лейном и Кифером, своим дружком и новым соседом к северо-западу от резервации омаха, будь они неладны, в бар в Ред Клауде. После либо ехали к Киферу и пили уже у него, либо шли в бордель — но Френк не спал там, он просто смотрел на Кифера: Лейн уезжал к себе на ферму. Френк всегда только смотрел. Сидя с бутылкой пива, засыпая от усталости и алкоголя, наблюдал за телами, совокупляющимися на шаткой старой кровати, и думал про Кей-Си. И про то, что будет дальше. А дальше, девятнадцатого декабря, Кей-Си позвонил Френку и с торжеством сказал, что «Рочестер энд Сонс» могут утереть свои сопливые носы и вспотевшие задницы, потому что никаких веских причин отзывать справку и назначать повторную экспертизу у них нет — суд отклонил иски, дело затухло прямо на начале процесса. Да и не было никакого процесса, в общем-то. Кей-Си сказал, что с Френка станется рыбалка, самая лучшая в этом году, и Френк горячо ему это пообещал. Он не пил весь вечер, не приставал к Дейзи, не цеплялся к Джошу. Он прожил эти часы прямо как праведник, и даже почитал им книжку снова, наблюдая умиротворённые, глуповатые улыбки жутко уставших людей на их лицах. Двадцатого декабря он спилил все дверные ручки в доме, забрал у Дейзи свой ремень — будто не знал, что она им привязывает дверь в спальне! — и завалился к ней ночью. Она уже засыпала, витала в полудрёме. Сперва даже не сообразила, что случилось — но когда Френк зажал её между подушкой и стеной, проснулась и начала вопить. — Тихо, Дейзи, тихо! — пропыхтел Френк, стискивая в крепкой хватке её горло. — Папа всё сделает быстро. Он стянул ей руки своими подтяжками от брюк, расстегнул пуговицу, вынул член. Тот стоял, словно в юности, колом, был горячим, будто у Френка поднялась температура. Завидев его, Дейзи завыла. — Помолчи! Но она не молчала и барахталась под ним, поэтому пришлось отвесить ей оплеуху. Тогда она малость поутихла, пытаясь, наверно, справиться со звоном в башке. Осоловело смотрела поверх отцовского плеча, пока Френк спустил с неё трусы, задрал юбку и наконец вошёл. Внутри было тесно, узко, но сухо. Сухо, как в чёртовой пустыне в летний зной. Френк как следует харкнул себе в кулак и сунул Дейзи руку между ног, хорошенько смочив слюной половые губы. Потом снова вошёл, стало полегче. Только через минуту, может, две, он подумал, чего это она так безучастна в свой-то первый раз. Потом, сбив подушку вбок, уловил краем глаза что-то на стене, всмотрелся. — Ах. Ты. Тварь. До него дошло быстро. Не думая, что делает, он порвал на Дейзи рубашку, схватил за плечи и, притянув к себе, укусил за грудь. Потом ещё раз. И ещё. Она в ужасе сжалась, не в силах ни сопротивляться ему, ни отвечать. Френк вышел и внимательно осмотрел свой член. На нём не было ни кровинки. Он обшарил простыни, подол её платья, потом удостоверился, что точно входил в дочь — глубоко входил. Снова проник, почти по мошонку, так, что Дейзи долго-долго застонала от боли и зажмурилась — и вынул. Тогда всё сложилось у него в голове, как дважды два. Он схватил её за волосы и ударил носом о ту стену, на которой она вырезала свои каракули. — Ты это сделала с ним, сука? — приговаривал он, не в силах кричать: так больно было в груди, что Дейзи его предала, отдалась прежде кому-то ещё. Кому-то другому. И даже не кому-то, нет, не так — он чувствовал, что этому мерзавцу под чёрной шляпой и с чёрными глазами, грязному подонку в пёстрой рубашке, красножопой образине. — Ты это сделала с ним?! Но когда? Он боялся об этом даже думать, зато ударил Дейзи уже лбом об стену снова и снова. Затем перевернул на живот и взял сзади дважды. Кончив внутрь — плотно, густо, много — вышел, в сердцах ударил кулаком по спине, по пояснице, чтоб у маленькой шлюхи почки были что раскалённые камни. Пусть ей тоже будет больно, как больно ему, Френку. Он не стал развязывать ей руки, оставил лежать вниз головой, с задранной юбкой, и быстро вышел, чтобы уснуть у себя в спальне. Дакота не помнила, что было дальше. Она как во тьму провалилась. Всё, чего она боялась, случилось, и бояться больше не было смысла — но тело этого не понимало. Дрожало, будто от смертельного испуга. И ещё жутко болела голова. Потом её перевернули. Кто-то опустил юбку. Над ней склонилась коротко стриженая русая голова. Джош. Он вытер ей собственной рубашкой окровавленный распухший нос, осмотрел его и зубы, развязал сестру и, обняв, поднял на руки и снёс на кухню, чтобы там, прямо из раковины, подмыть холодной водой. Он не брезговал. Дакота тоже не сопротивлялась. Молча прижалась щекой к груди Джоша, не в силах сделать ни одного движения. Сознание её только досадовало с этого, но тело не могло. Она была как при сонном параличе. Ни шевелиться, ни говорить не могла. Могла лишь наблюдать. Джош дал ей попить, на руках опять отнёс к ней в спальню, шёпотом объяснив, что отец убьёт их, если он положит её у себя. Джош посадил её на стул, а сам перестелил кровать прежде, чем уложить туда Дакоту. Когда он присел на колени перед ней, укрыв сестру по грудь одеялом, и гладил её руку, лежавшую поверх него, его собственная рука дрожала. Он смотрел на календарь, вырезанный на стене, и в его голове что-то тоже начало проясняться прежде, чем он заплакал и уронил голову Дакоте на колени, налегая на них грудью. Тогда-то она и подняла руку, кое-как совладав с собой, и погладила Джоша по коротко стриженому затылку, шелковисто-колючему, как соболий мех. Но, как бы ни хотела она, чтоб он остался, наутро Джош ушёл, а Дакота кое-как встала, чтоб готовить завтрак. Следующие три дня отец её не трогал. Она ходила как призрак по дому, избитая и неестественно прямая. Френку близость не требовалась, только послушание, уборка и готовка — но двадцать третьего ночью он снова пришёл к ней и взял сразу сзади. Потом уже сам перевернул её, опустил юбку, накрыл одеялом и вышел — но вытирать не стал. Двадцать четвёртого вечером, поглядев, в порядке ли Дейзи — а она была в порядке, по крайней мере, убиралась и готовила исправно — он сообщил, что уедет в Ред Клауд за подарками к Сочельнику, затем собрался, надел своё пальто, надел шляпу, завёл машину и впрямь уехал, строго наказав Джошу: если что случится с девчонкой, ему будет так плохо, как не было никогда.