Песочные часы

В убитой и пыльной квартире за долгие три дня впервые стоит запах зеленого чая, духов и, может, жизни. Больше всех рада Аляска, которой подавали корм по настроению, либо вовсе забывали дать требующуюся заботу. Она уже сейчас скулит и благодарно трется об ногу знакомой ей Киры, когда та усаживается на диван. Рядом к Виолетте. Рядом к такой же убитой Виолетте, как и её квартира. Склера красная, и ощущения, что она долго плакала кровью вместо слез. Ощущения, что она выплакала всю кровь из организма, ведь кожа бледная. Мёртвая. Окончательно переводя всё внимание на Виолетту, Кира вздохнув, спрашивает: — Что случилось? — Ничего. — тихо, втыкая в одну точку. И что-то внутри начинает закипать, пробираться к самому затылку и застревать там. Ах, точно! Это ненависть. К тем, кто недоговаривает, умалчивает. Пусть даже и Кира сама из таких. А может это и есть причина ненависти к себе. — Скажи, что случилось? Что вдруг резко изменилось? Знаешь, как я перепугалась-то? Что стало с тобой, блять, за короткое время? Скажи, ну? Киру это напрягает. И она повышает тон. — Прости. Ломка. — подаёт голос после секундого молчания. И Кира морщится, борясь с желанием завыть. Только закрывает лицо, сгорбившись, пробивая логтями колено. Она слишком долго отказывалась интересоваться этим вопросом. Слишком сильно не хотела этого знать и слышать, потому что догадывалась. Догадывалась, что и эта такая же. Как и она сама несколько лет назад. Вроде тошно, а вроде и жалко. В любом случае хуёво. — Пиздец. — выдавливает она только, а самой хочется убежать. Не хочется дальше влезать в это дерьмо, откуда выбиралась так долго. Виолетта же спускается вниз к Аляске, и сидя уже на полу, набрав воздуха, она начинает: — Я знаю, что ты подумала: что я ебаная наркоманка и психичка. Но блять, это не единственная причина. Мне снилась мать и она.., — отрезает, подбирая слова и сглатывая осколки в горле, — Я её снимала из петли, отбирала нож в ванной, я видела, как она пытается сдохнуть. Ты, блять, даже не знаешь как это хуёво, ведь я чувствую ебейшую вину. И единственное моё спасение — это наркота. Но я пойму, если ты уйдёшь. Прости, что не сказала этого раньше. Это даже не одна треть из всей возможной исповеди жизни жалкой Малышенко. Она смотрит в пол, прикрывая глаза руками и слышит скрип дивана. Значит Кира уйдёт. Значит Кире такая не нужна. Потому она и жмурит глаза сильнее, прижимая ноги, и внезапно чувствует руки у себя на плечах. Теплые такие. Кира заключает в объятия, когда Виолетта жмётся к ней крепче, ведь она словно в зеркало заглянула вновь; опять увидела себя, и это до болей печально. Дальше они, сидя на полу в обнимку, проливая слёзы, говорят более двух часов: о Вилкиных панических атаках, о самых болезненных моментах из детства, о ломках, потерях, и, разумеется, любви. И Виолетте легчает, когда она уткнувшись куда-то в грудь осознает, что можно рассказать о чём-угодно, и тебя, вроде, пока что не бросят. Можно рассказать как паршиво и больно, и что ничего нельзя поделать. А о чём-то всё же можно и умолчать. — Знаешь, мой песок как будто на исходе, — всхлипывает она громко, слёзы роняя на Кирину футболку, — будто часы упали и время остановилось. Кира лишь гладит по волосам, вдыхая их запах, и вслушивается, задумываясь. — Я подниму и они начнутся заново. *** Жизнь вроде начинается заново. Жизнь, вроде как, налаживается, ведь Виолетта с Кирой всё проводят вечера вместе, будь-то у Даши и на крыше, либо в мертво-сырой квартире Виолетты, где вместо солнца Аляска, а вместо жизни любовь. Виолетта чувствует в первый раз после долгих ремиссий настоящую, наполненную чувствами жизнь. В первый раз без "стимуляторов радости" или "пол дозы". С Кирой не так, как с той, которую запомнил её мозг. С Кирой по другому: хорошо и спокойно. По правде, в слегка растопленном, растаенном углу сердца Медведевой место имеется только для Виолетты, Аляски, вида с крыши и рисунка на стене. Но нет места для друзей-на-одну-дозу, они же - трупы на хате Дарьи. Туда не поместится маленький, до боли знакомый район в Нижнем Новгороде, дядя, мама или Ангелина. Места не хватает для прошлого. Только настоящее, и оно прямо здесь. Оно там, где Кира только-только обретает счастье. Где Кира может обнимать-целовать-любить Виолетту и ребёнка в ней, может перебирать её волосы, когда та спит после смены рядышком. Там, где Кира больше не злится, раздражается, когда завал на работе, либо еле хватает на оплату квартиры. Сегодня Медведева сияет по особенному, в своём осеннем пальто, заходит в бар за 2 часа до смены. Уже уставшая, но счастливая. Заходит, оглядывая столы и стулья на них, кивая всем, кто в помещении. Кира махает официантке - Виктории, а потом раздражённому и расставляющему бутылки Артёму, который машет в ответ, в то время, как со стола падает бутылка с водой и катится к её ногам.  — Кирюх, пожалуйста, — просит по какой-то причине или привычке Артём, показывая пальцем, но мигом заставляет себя осечься, планируя самому выйти за барную стойку и подобрать. Кира наклонившись, хватает за бутылку и с доброй ухмылкой вручает Тёме, а тот только глаза таращит от удивления. Она меняется. — Нихуя себе! Не знала, что каменная леди так умеет, — восторженно лыбится себе под нос Вика, перебирающая кучу подносов, пока в неё летит целый лайм. — Кир, а если реально, что повлияло-то? — Время. — отвечает со сдержанной улыбкой. А дальше всё по привычному: посетители, "Что желаете?", музыка и много алкоголя. Обслужив почти всех, Кира устало падает на кресло рядом, замечая, что осталось только некоторым подливать, что Тёма сделает сам. Вытаскивает из кармана телефон впервые за долгое время и видит отправленное 3 часа назад сообщение. Понятно от кого. Чуть позже приеду к тебе;) Но улыбка тянется широко только после того, как её откликает Артём, показывая на девушку со стороны входа только зашедшую. Фирменно вприпрыжку, освещает помещение такой же улыбкой и своим смехом. — Что, — вскидывает он игриво брови, замечая за реакцией коллеги, — Это, да, твоё "время"? — Да.