Песочные часы

Кровь. Стуки капель пробивают сознание и делают там дыру. — Виолетта, — манит страшный голосок в затишье, — Ты никому не нужна. Эхо заполняет квартиру, уши, мозги. Заполняет мир, вселенную, пространство. Если существует бесконечность, то и она отдаёт эхом, звуковыми волнами на крошки измельчает. Виолетта. Виолетта. Виолетта. Ты никому-никому-никому-никому. Не. Нужна. Никому. Виолетта. Не нужна. Ты. Никому. Виолетта. По кругу, нон-стопом, где в безмолвии только использованный ножик падает на кафель со звоном. Он обвивает Виолетте жизнь, проходится по материнским венам вдоль и застревает на горле, что выдохнуть страшно. Лучше задохнуться. Зрелище, что не даёт покоя который год: кровь, воспоминания, волосы и чьё-то изуродованное лицо с запястьями. Детская игрушка в тёмном углу тенью запрятана и заляпана кровью. Стоп. Смена кадров и локаций. Петля и брошенная табуретка, на которой маленькая Виолетта читала стихи дедушке Морозу и получила от переодетого в костюм отца подарок. Петля и брошенные надежды на чудо. Петля и тело синее, однако... Однако живое! Только послушайте! — Виолетта, — жутко и раздирающе, — ты жалкая. Висит и качается; висит и ужасает. Стоп. Смена кадра. По новой. И миллиарды чужих голосов, сбивающих, будто машины друг друга, слов, но слышно отчётливо три главных, убийственных: — Её. Больше. Нет. С паузами. С паузами громче самой сильной сирены, следом которой обратный отсчёт. Они мешаются с воем, с плачем, криками, воплями, мольбой и молитвами. И вдруг неожиданно сменяются гробовой тишиной. Тихо. Слышно далеко-далеко смех знакомый. С каждым разом он громче. Он приближается и его не избежать, Виолетточка. От него не убежишь, он в тебе живёт, слышишь? Он прорастет тебя, он пустит корни через твои ребра, пронзая позвоночник, навсегда задевая сердце. Смех приследовать будет тебя, он громче и грочме. Он смеётся над тобой! Высмеивает тебя! Ты его знаешь.знаешь.знаешь.знаешь. НАИЗУСТЬ, ВИОЛЕТТА. Ты знаешь его с рождения... — Тебя никто не полюбит. Раз. Не хватает кислорода. — Ты не дочь, ты - ничтожество. Два. Сжимается сердце. — Мучалась четыре дня и родила уродину Три! *** Виолетта вскрикивает в поту и слезах, хватаясь всеми, что есть, силами за наволочку. Какое счастье. Это был всего-лишь сон. Хоть и немножко травмирующий и до чёртиков страшный. Хорошо. Пусть будет - кошмар. Кого это волнует? Ей снилась мать. Ей снились попытки суицида матери. Ровно три их было, двое которых предотвратила Виолетта, а на третий она попросту не успела. Каждая попытка спасти маму заканчивалась матами, оскорблениями и криками о том, что зря, что Виолетта ёбанное ничтожество, которой следует умереть. Которая не заслуживает любви. Которая не дожна была рождаться. Маму можно понять. Этого ребёнка не планировали и не хотели. Нет, его ненавидели. Ему испортили жизнь. Тот человек, который сам его и родил. Отец любил Виолетточку, но не её мать, поэтому редко появлялся в её жизни. Её никто не любил, и Виолетту никто не полюбит, как кажется ей, потому что она её копия, хоть и не полностью. В настоящее время она очнулась и оглядывает квартиру, подтирая слёзы, и громко всхлипывая. Бредет не в ванную, которую тоже теперь боится, а на кухню: налить себе воды, которую разольет, задумавшись. Так и не сделав глоток, удрученная Виолетта открывает полку с ножами и хватает мигом самый похожий. И вот она уже падая на пол, смахивая поступившие от горя слёзы, подносит дрожащее лезвие ножа к руке, где предыдущие раны затянуться не успели. Не успели затянуться и раны на сердце, ведь слишком много разных ножов проходились по нему. Она делает три маленьких надреза, краснеет от слёз и бросает чёртов нож на другой конец кухни. И досадно воет, потому что не получается. Потому что не полегчало, как хотелось. Отчаянная не находит ничего лучше, как пойти за запрятанным пакетиком с последним граммом для особых случаев. Он поможет. Она верит. Виолетта высыпает половину на пыльный подоконник, затем как сумасшедшая роется в рюкзаках и карманах, и как ребенок радуется, когда находит хотя бы одну кредитную карту. Берёт купюру, сворачивая в трубку, а дальше... Дальше все знают что. Дальше она падает на кровать. На этой кровати проводит трое суток. На этой кровати она придумывает план самоубийства. Однако умрёт она не на этой кровати. К вечеру третьего дня глаза краснеют и наровят выпасть из орбит от количества выплаканных слёз. Дорожки от них не успевают засохнуть, как снова начинается целый град, сопровождающийся всхлипами и рёвом. И мыслями о том, что мать права. *** Кира злится. Кира не может места себе найти, когда её минутное счастье и спокойствие не отвечает на сообщения, не берет трубку и не появляется больше. Она пробовала спросить у её замечательных друзей, которым и без неё заебись. Которым неинтересен тот, кто не разделяет их веселье, и потому они находят лучшим ответом слова: "Да хуй её знает, торчит где-то". Жаль, Кира не осознаёт, что они попали в точку. Что они правы. На работе она кричит на Артёма, много задумывается, роняет бокалы, бутылки, слышит от администрации ругань и понимает, что вычтут из зарплаты компенсацию в конце месяца. Хочется биться головой об стену, а с другой стороны хочется плевать на эту непостоянную дуру и перестать смотреть на мир щенячьми глазками. Вернуться бы в прежний образ жизни, где Кира - холодный гранит, камень, суровый и грозный. Где Кира не наивная и влюбленная, поверившая, что светлому в этом блядском мире есть место. Нет значит. Хочется плевать, но не получается, ведь: вдруг с ней что-то случилось? Поэтому опираясь логтями об колени, сидя, сгорбившись, она вновь жмет иконку звонка самого частого контакта в последнее время. *** Виолетта тянется к оставшейся половине дозы, словно потерявшая рассудок, пока её не прерывает очередной рингтон. От ярости она бьёт по столу ладонью, остервенело швыряет телефон в стену, и тот разбивается. *** Теперь гудки прекращаются. Теперь только слова автоответчика, заставляющие еще больше волноваться, когда так не хочется. Битый час проходит в регулярных шагах по квартире. Не выдерживая, Кира собирает себя в кучу, одеваясь, и все равно не понимает, зачем в это ввязалась. *** Время близится к десяти, а Виолетта лежит и лежит на кровати с открытыми ранами, не имея сил моргать. И как проклятие, внезапный стук в дверь вынуждает зажмурить глаза и сжать кулаки от боли. Когда стуки и битье усиляются, она еле встаёт, чтобы открыть, и видит на пороге её. Киру.