Sapphires

            Дадзай смотрел на своего ученика полным презрения взглядом, пока тот пытался карабкаться в пучине заданий, что сам же Осаму ему и дал. Тренировка, подвал мафии, пропитанный запахами липкого страха, крови и ненавистью. Здесь было одно пыльное окно, сквозь которое пробивался свет. В помещении тускло и холодно. На полу засохшая кровь самого Акутагавы. Он ещё совсем мальчик, но уже проходит по сложному пути. — Будь хорошим мальчиком и не испытывай мое терпение, если хочешь выйти отсюда относительно здоровым. Добрый тон, даже с каплей нежности постепенно охладевал, становился жёстче будто. Акутагава сидит на бетонном полу на коленях, склонив голову. Одна прядка у лица небрежно заправлена за ухо, а вторая одиноко свисает. Рюноскэ, игнорируя жгучую боль в коленях, на которые совсем недавно приземлился, встаёт на ноги. Он уже успел устать. — Расёмон! — Крикнул мальчик, уже более устойчиво встав на ноги. Несколько стержней ткани появились из-за его спины, и стремительно ринулись на Дадзая, в движении строя витиеватые узоры. Такая своеобразная игра «Догони меня кирпич» тоже была заданием. Дадзай ничем не выражающим взглядом смотрел на стержни Расёмона. Когда, казалось бы, юноша уже мог получить серьезные такие травмы и пиши пропало, Осаму выставляет руки вперед, заливая всё помещение синеватым светом, аннулируя способность Акутагавы. — Ты правда думал, что на мне это сработает? Как же жалко. Рюноскэ правда пытается хоть как-то угождать наставнику, что выходит не особо хорошо. В начале, он думал, что ему дастся это намного легче, но как оказалось — Осаму очень непростой человек. — Расёмон! — Пробует снова Акутагава. Дадзай стоял твердо, как могучий дуб, которому уже много лет. Повторив прошлые махинации, он вновь обнулил способность Акутагавы. Как от надоедливой мухи отмахнулся. Рюноскэ ощущал, что слабеет. Он и до этого понимал, что был слаб, но чувствовал себя теперь ещё хуже. Грудная клетка медленно и рвано ходила. — Ты вообще меняться не хочешь, ничтожество?! — Дадзай уже переходил на крик из-за злости, что отравляла разум как яд. Акутагава вздрогнул из-за того, что тон повысили. Руки дрожали. Рюноскэ вновь произнёс заветное «Расёмон», и решил подбежать ближе к Дадзаю. Пока стержни летели на Осаму, Акутагава успел добежать к нему. Гончая замахнулась на него рукой. Теперь Дадзай с интересом наблюдал за чужими действиями. Всё было как в замедленной съёмке. Осаму хватает руку Акутагавы за запястье, уже в какой раз используя аннулирование, крепко сжимая. В его намерениях было сломать кость. Акутагава останавливается, и теперь глядит вниз. Он понимает, что у него снова не получилось. Воздух будто трещал от напряжения. В ушах звенит. — Ты как щенок, — Дадзай усмехается, злорадствует, — Но у животных и так мозгов, кажется, больше. Рюноскэ нервно сглатывает. — Ты даже не щенок, а шавка, что под забором живет. Сколько раз я повторял, что движения должны быть быстрые, резкие и чёткие? Чтобы противник не успел и подумать, как он уже мертвый лежит на земле. Ты каждую секунду должен использовать в свою пользу, а не тратить минуты на то, чтобы встать. — Простите, Дадзай-сан, — Акутагава говорит тихо, считай еле слышно, — Я стараюсь… Рюноскэ осторожно пытается вырвать руку. — Я вижу, как ты стараешься. Результат как-будто есть. Дадзай лишь сильнее начал сжимать чужое запястье. — Спасибо. Отпустите, Дадзай-сан. Пожалуйста. Акутагава немного прикрывает глаза. — Акутагава, радость моя, ты правда думаешь, что за очередную ошибку не будешь расплачиваться? Рюноскэ поднимает взгляд на наставника. — Нет. Прошу, Дадзай-сан, не нужно. — Твои мольбы меня лишь забавляют. И… Всё! На моё решение это никак не повлияет. Дадзай глядел в чужие глаза. Жалости, милосердия и хоть какой-то крупицы доброты в Осаму не было. Акутагава отводит взгляд. Вновь склоняет голову. — Но, — Дадзай делает театральную паузу, — У тебя есть выбор! — Дадзай-сан, к чему эти ненужные прелюдия? — Акутагава вздыхает, — Я ведь знаю, что вы по любому сделаете со мной что-то плохое. — Стоило бы тебя научить подавать голос по разрешению. Может, не нужно было бы себя терзать твоими речами, — Тон Дадзая становился грустный такой, да и лицо его опечалилось, — Ты испортил моё настроение, что только недавно стало хорошим. Хотелось с тобой отделаться быстро, но раз тебе самому нравится страдать, то перелома руки точно не хватит. Акутагава стискивает зубы. Прошло всего пару мгновений, а он уже несколько раз пожалел о том, что вообще открыл рот. В какой-то степени, не смотря на свой невеликий возраст, он начал себя во всех смыслах ненавидеть. Рюноскэ не винил в этом никого: ни Дадзая, ни бога, ни сатану, пускай это, можно сказать синонимы. Не винил никого кроме Себя. Мальчишка с каждым своим действием и словом ощущал, будто всё глубже утопает в ненависти к себе. И вишенкой на торте, коржами которого послужили страх, злость, и грусть, стало и давление со стороны наставника, что ярче всего отражалось на мальчике. В свои тринадцать лет он очень много перетерпел, но так ничего и не добился по словам Осаму. И мнение Дадзая очень много значило для Рюноскэ. Не смотря на то, как шатен относился к нему, Акутагава всегда старался ставить его мнение выше всего остального. Да, Дадзай был своенравным, да деспотичным, но всегда казался Акутагаве примером для подражания. И сам Рюноскэ не осознавал, почему же старается потакать человеку, что всячески пытается его морально уничтожать. И у него отлично выходит. — Что же мне сделать сегодня? Пырнуть тебя ножом? Избить? Сломать конечности? Или опять заставить есть стекло? Как же много вариантов, — Говорил Осаму с садистской улыбкой на лице. Ему хотелось не столько наказать Акутагаву, как просто развлечься, — Ты же знаешь, что когда у собаки есть хозяин, она носит ошейник? Это как знак, что она кому-то принадлежит, — У Дадзая были недвусмысленные намеки, — Кому она должна быть благодарна. Хорошие собаки должны, нет, обязаны радовать своего хозяина. — Я не ваша собака, Дадзай-сан. — Кем ты был до того, как я тебя забрал с трущоб? Внутри Акутагавы забушевал страх. Обычно, это была самая давящая фраза в их общении.

«Кем ты был до меня?», «Если бы не я, ты бы так и остался скитаться как грязный щенок!».

Рюноскэ прекрасно видел, что личность, которую Дадзай всем показывает — это Нарцисс. Мальчик часто замечал, что Осаму чаще думает о себе, чем о других. Также было заметно, что он очень властолюбив. Все эти факторы пугали Акутагаву. Даже просто находиться в одной комнате с Осаму наедине становилось целой пыткой. Почти каждое слово Дадзая, когда он был недоволен заставляло Рюноскэ заниматься самобичеванием всё чаще. Акутагава снова сглатывает комок в горле. — Я был ничтожеством. — Верно. Кто дал тебе надежду на светлое будущее? Хоть какое-то значение? Да даже просто еду, воду и жилье? Нужно, мм, бороться за всё. Показывать, что ты достоин этого. Я увидел в тебе потенциал, поэтому сейчас ты стоишь здесь. Ты впечатлил меня, понимаешь? У меня было хорошее впечатление. А сейчас ты только и делаешь, что ошибаешься. Я разочарован. Мой ученик должен быть самым лучшим, он должен выделяться среди толпы. — Я обещаю, Дадзай-сан, что я стану сильнее… Стану лучше. Поверьте, я буду стараться ради вас. Обязательно. — Я надеюсь, что твои слова когда-нибудь станут правдой. А пока. Дадзай достаёт из кармана небольшой ножик, что он носил с собой на каждую тренировку. Акутагава действительно надеялся, что сможет избежать наказания за несоблюдение требований, но как оказалось — не вышло. — Снимай с себя всю верхнюю одежду. Я хочу, чтоб на тебе остались только белье, брюки, ну и носки, если носишь. — Мы...Можем присесть? — Акутагава ещё пытается вырвать свою руку. — Конечно. Так будет удобнее, — Голос пустой как-будто. Дадзай наконец-то отпускает чужую руку. Рука Рюноскэ уже успела посинеть. Акутагава немного отошёл на безопасное расстояние, к лавке, а после начал раздеваться. Он снял с себя чёрный плащ, что был в пол, и положил его на лавку. Затем он принялся снимать длинную рубашку. Теперь его торс был абсолютно голым. Было очень холодно. Тело Рюноскэ скоро станет полотном такого жестокого художника. Дадзай внимательным взглядом наблюдал за тем, как его ученик раздевается. Затем подходит сам. Разводит ноги Акутагавы и пристраивается на коленях между ними. Широкая улыбка появляется на лице Осаму. — Чтобы мне нарисовать на тебе? Есть идеи? Акутагава прижимается спиной к стене сзади, лишь бы быть подальше от Осаму. — Нет… Старые рисунки, выведенные ножом Дадзая ещё не зажили. — А может мне пометить тебя своим именем? Думаю, вышло бы красиво. Мм. На руке, — Дадзай кладёт обе руки на чужие ляжки для опоры. В одной руке он продолжал держать нож. — Это… Было бы честью для меня. — Тогда покажи свое предплечье, пёсик. — Дадзай ехидно улыбается. — Я не пёсик… Акутагава протянул Дадзаю руку. — Ещё спорить со мной будешь? Погавкай-ка. Команда голос. Дадзай направил лезвие в сторону руки, пока что лишь кончиком ножа поглаживая предплечье Акутагавы. — Но я не умею… — Не умеешь? Тебя учить и этому? Не опускайся ещё больше в моих глазах. Акутагава решил промолчать. Он наблюдал за тем, как лезвие ножа гладит его предплечье. — Давай вместе учиться. Скажи: гав. — Не буду я ни для кого гавкать. — Гордый какой. Дадзай начал рисовать на руке сначала эскиз своего имени. Лезвие не давило слишком сильно, такие порезы прошли бы быстро. В планах было оставить шрам, который не пройдет спустя долгие годы. Рюноскэ сидел стиснув зубы и зажмурив глаза. Ноги были прижаты ко внутренней стороне лавки. — Акутагава-кун, как думаешь, — Дадзай часто создавал видимость того, что мнение Рюноскэ действительно на что-то влияет, — Тебе покупать ошейник чёрного или белого цвета? — Ошейник? — В голову Акутагаве начали лезть разные мысли по типу того, что его могут посадить на цепь. — Ошейник. Думаю, надо будет раскошелиться. Чтоб и качество было хорошее, и цвет подходил. Может еще именной закажу. — Закажите шипастый. — Хорошо. А цвет какой? Может белый? Раскрашу его своей кровью. Дадзай любил искусство. Особенно рисование, чем он занимался в свободное время. В его комнате стояло несколько холстов, да и в принципе всё было самое необходимое. Ради своих картин он мог пожертвовать всем, чтоб его душа затрепетала, по спине прошла дрожь, глаза засветились. Чтобы было приятное чувство эйфории, заставляющее жить. Он считал так же боль исключительно вопросом эстетики. Поэтому на теле Рюноскэ каждый шрам был запоминающимся. Как маленькая картина. — Чёрный. — Чёрный? Как неинтересно. Ну ладно, — Дадзай цыкнул языком. — Чёрный. С большими шипами. — Из натуральной стали шипы? — Да. — Хорошо. Поводок покупать? — Дадзай тихо и недолго смеется. — Нет. — Почему же? Дадзай уже делал глубокие порезы по эскизу. Выводя каждую буковку. Почерк был каллиграфический. Акутагава молчит. Кажется, он начал ощущать уже более сильную боль. — Я тебе еще будку сделаю. Хочешь? — Дадзай явно издевался. — Нет. — Почему? — Мне есть, где жить. Дадзай тяжело вздыхает и закатывает глаза. Его имя уже было готово. Оно выделялось красным среди бледной кожи из-за крови младшего. У Рюноскэ тускло в глазах. Даже появилась виньетка. — Я могу...Идти? — Да. Дадзай нож кладёт в карман, крепче сжимает чужие ляжки перед тем, как встать и отходит от Акутагавы. Мальчик даже что-то почувствовал от сжатия ляжек. Какую-то лёгкую и приятную тяжесть снизу, которая так же было ушла, как и началась. Акутагава взял свою рубашку. Надел её на себя, а после накинул и плащ. — До свидания… — До завтра. У меня для тебя осталось еще несколько заданий, но уже поздно, так что оставим их на потом, — Дадзай зевает, закрыв рот рукой. — Как скажете, — Акутагава закрывает рот рукой, чтобы покашлять. Затем он идёт к выходу из подвала, открывает железную дверь, и поспешно убегает наверх. Дадзай дожидается, пока Акутагава уйдет, а затем сам неспешно удаляется с места пыток. Поднявшись наверх, Гончая забирает с вахты свою сумку, а после выходит на улицу. Он перебегает в соседний корпус, а затем спускается вниз. Рюноскэ добегает до своей комнаты в общежитии, предназначенным специально для сотрудником мафии. Акутагава открывает дверь ключом, заходит внутрь и запирается изнутри. Он кладёт сумку на стол, разувается. В планах было выспаться, поэтому он идёт в ванную. Моет руки. Затем берёт перекись водорода, ватный диск, и начинает обрабатывать рану, которую ему недавно нанёс его наставник. На нее потребовалось около пяти дисков. Мальчик перемотал предплечье бинтом. Когда с самолечением было покончено, Акутагава снял с себя рубашку и положил её на стиральную машину. Тоже самое он сделал и с брюками и носками. На батарее висела ночная рубашка, которая как раз высохла. Рюноскэ берет её оттуда, надевает на себя. Затем он идёт к кровати и плюхается туда. Накрывается одеялом и закрывает глаза. В голову всё ещё лезли плохие мысли о Дадзае. Всё ещё было страшно. Спустя пару минут, Гончая всё же успокаивается. Акутагава проваливается в сон.

***

      Рюноскэ очутился на глубокой дорожке. Здесь всё было мокрое и шёл дождь. Вокруг были цветы, что светились то белым, то синим светом. Их лепестки были прозрачными. Такими же были и грибы: их шляпки также были прозрачными, и они светились. Такие растения были повсюду. Цветами было усыпано всё: края дорожки, холмы, что располагались рядом. Грибов было чуть меньше. Дно дорожки было из настоящих сапфиров. Но вернее сказать, это был больше канал, чем дорожка: здесь был ручей, потому та дорожка и была глубокой. Вода светилась и была чисто голубой, будто кислотной. Но даже при этом, она была достаточно широкой. Рюноскэ был в одной рубашке и шортах. Ноги были голыми. На запястьях красовались браслеты из тех же цветов, что сейчас были чуть ли не под ногами. Они светились. На голове был венок из тех же соцветий. Карманы чёрных шорт, похоже, были набиты различными растениями: грибами, листьями и лепестками цветов. Правда, они все уже высохли. Однако, сорванные цветы на теле Рюноскэ всё равно светились. Со всех сторон было слышно журчание воды. Звуки падающих с неба капель распадались в диапазоне нескольких метров. Акутагава посмотрел вниз. В воде было отражение его лица, что вскоре поплыло. Дождь оставлял на воде круги, что расширялись за короткое время. Затем мальчишка запрокинул голову наверх. Наверху не было ничего. Только лишь темнота, будто бездонная. А в нашем случае — безпотолочная. Акутагава смотрит прямо: канал длинный. Он делает первый шаг, ступает в воду. Затем второй, и ничего не происходит. Рюноскэ успокаивается, что он в безопасности, и начинает уже увереннее идти. Шаг за шагом: третий, четвёртый, пятый, шестой, седьмой… Мальчик переходит на лёгкий бег. Вода плещется во все стороны от резких шагов, будто бы тонко-тонко звенит. Гончая останавливается через несколько минут, когда замечает перед собой темную стену с отверстием в виде ромба. Оно было не очень глубоким. Мальчишка разворачивается и присаживается на корточки. Он снова глядит вниз, окунает руку в воду. Все сапфиры в дорожке были как раз в виде ромбов. Акутагава пробует взять один, что у него с лёгкостью получается, на удивление. На месте прошлого камешка сразу же материализовался новый, точно такой же, что красиво сверкнул. Мальчишка поднимается на ноги и рассматривает сапфир: камень ярко светился, прямо-таки резал глаза. Рюноскэ щурится глядя на него. Гончая быстро смекает, что же нужно сделать, снова поворачивается к стене и вставляет сапфир в отверстие. Стена буквально испарилась: распалась на мелкие кусочки, которые в падении сразу же превратились в светящиеся цветы, и упали на края дорожки. Так ровно, так, будто именно так и должно быть. Когда своеобразный барьер пропал, дождь только усилился. Акутагава только сейчас заметил, что капли дождя были такими же голубыми, такого же кислотного цвета. Рюноскэ пробегает дальше. Через несколько плесков, он натыкается на корзинку с зонтиками. Тут был всего один зонт, и видимо, он был предназначен именно для Гончей. Акутагаву, конечно, останавливает этот объект. Сейчас бы зонт не помешал, Рюноскэ промок насквозь! Мальчик как можно скорее взял зонт из корзины и раскрыл его. Он казался ему каким-то знакомым. На нём было изображено звёздное небо. Тоже голубое. Акутагава был очень рад такой находке. Гончая добегает до ещё одной стены. Такой же чёрной. Но не было тут никаких отверстий. Это конец канала? Барьер? Акутагава осматривается по сторонам. Он видит вдали, в сторону краев дорожки какой-то голубой огонёк. Он решает свернуть направо. Если до этого он шёл прямо, то теперь делает шаг в цветы. Затем второй. На радостях, он разбегается. Пробежав ещё немного, он добегает до огонька… Но это оказался не огонёк вовсе. Это было зеркало. Акутагава глядит на себя: Цветы на его голове, кажется, перестали светиться и будто бы высохли. Тоже самое и с бутонами на запястьях. Акутагава заметил, что на его руке начала выцарапываться надпись «OSAMU DADZAI». Из неё стремительно начала вытекать кровь, причём в обильных количествах. Акутагава начал пытаться остановить кровотечение, но кровь только быстрее вытекала из руки. Рюноскэ снова заглянул в зеркало. Он ужаснулся, когда увидел, что вместо его левого глаза большая кровавая дыра. Кровь стекала по левой щеке в таких же больших количествах, что и с надписи. Капли крови падали на землю:

Кап…

Кап…

Кап…

Всё тело Рюноскэ начало покрываться различными ранками, а именно рисунками: витиеватые узоры занимали большую часть тела. Из них всех сочилась алая жидкость. Гончая пыталась хоть как-то прекратить кровотечение, но безуспешно. Он весь истекал кровью. Живого места на нём не было. Акутагава громко вскрикнул от боли, когда его живот пронзило что-то невидимое. Теперь в его животе зияет кровавая трещина. Кажется, кровь забрызгала всё зеркало. Акутагава не успел опомниться, как начал замечать, что кровь постепенно меняет цвет на голубой: из ран течёт та же кислотная жидкость, что была в канале. Мальчик чувствует, что не контролирует своё тело. Его рука залезла прямо в собственный живот, а после вытащила оттуда целую горсть сапфиров. Они вначале были в крови, но через пару эфемерных мгновений, кровь приобрела небесный цвет. Акутагава почти закрыл глаза, как почувствовал, что земля под ногами пропадает. Все стены, все цветы превращаются в сапфиры, и всё окружающее пространство рассыпается на мириады камней. Акутагава падает в чёрную бездну, а потом… С громким криком просыпается. В холодном поту. Сердце бешено бьётся. Он быстро принимает положение сидя, держась за грудь. Посидев так пару минут, он плюхается на спину обратно, раскинув руки. Поворачивает голову и глядит на электронные часы.

03:05.

Ещё совсем рано. Рюноскэ закрывает глаза. » — Приснится же такое… »