ты снова у меня.

спасибо, что ждал эти три года, спасибо, что мы вместе пройдём этот путь, шаг за шагом стремясь к свету. чтобы однажды вместе дотянуться до солнца.

      глеб откидывает наушники в угол темной и холодной комнаты. какой же он идиот. зачем он тогда во время очередного пьяного психоза написал серафиму, вот кто за язык тянул? одно сраное «привет» обернулось целой чередой вопросов: «как ты?», «всё хорошо? видел новость…», «а на личном как? нашёл кого-то или с дашей до сих пор?».       и как будто обычные вопросы, друг(?) просто интересуется его жизнь, всё-таки столько лет не общались… но в груди почему-то всё сжалось от боли. глеб ответил, он же не мудак в конце-то концов, только не для серафима. «привет, всё хорошо», «даша рядом». но последнее он так и не решился отправить: «она подруга. и ребёнок не мой», «скучаю. по тебе. очень». и закрыл переписку. не надо им общаться. глеб испортит его. серафим вон как поднялся, и красивее стал, и, вроде как, счастливее.       но глеб отпустить не может, просто физически. поэтому прошерстил все его соцсети, послушал новый альбом.

спасибо большое за песни, но больше спасибо за опыт

      наушники всё так же валяются где-то у стены, поэтому глеб отключает их и, глотнув пива из бутылки, стоящей на тумбочке, включает «малолеток».

***

      утро начинается с непрерывной вибрации блядского телефона. кому в голову придёт звонить в… 9 утра? глебобулка. серафим.       глеб записал его как «булка», но сидорин сам переименовал себя, добавив имя глеба. — м? — голос викторова звучит на октаву выше спросонья. в трубке кто-то вздыхает с облегчением. — привет… — че надо? — полушёпотом из-за охрипшего голоса спрашивает глеб. — а… я… привет, просто ты мне написал вчера      «извини», а потом в сеть не заходил, и друзья твои ничего не знают, я просто переволновался… прости, это глупо наверное, просто мы так долго не общались, а потом ты резко такое пишешь и пропадаешь, я ж знаю, как ты… — сима? — а-ага…       и глеб бросает трубку. спать хочется неимоверно, да и к тому же голова болит.       о своем поступке он жалеет ближе к обеду, когда окончательно просыпается. но уже извиняться как будто поздно, нет? ну вот что он ему скажет? «привет, я мудак, люблю тебя»?       но к вечеру напряжение возрастает – свою роль играют сраные «самолеты», играющие на репите. — ало, андрюх, привет. ты симу давно видел? — э, привет, глеб. да, он вчера звонил, про тебя спрашивал. случилось что-то? — нет, ничего, спасибо. давай, может пересечемся еще.       и бросает трубку.

***

      настойчивый стук в дверь. не дай бог слэм опять приперся с новым фитом, викторов его на месте придушит, у него законные выходные. но на пороге стоит серафим. — привет… я… вот тортик принес, — он приподнимает пакетик, в котором действительно лежит торт. — не знал, что взять…       а глеб стоит как вкопанный. сима, настоящий, не галлюцинация, стоит у него под дверью. в москве. а вчера он был в питере, викторов это точно знает. неужели этот придурок реально бросил все и сорвался к нему из-за одного глупого сообщения. даже как-то стыдно, что ли. — ты один? впустишь? — к-конечно, проходи, — викторов отступает, давая проход. — не пялься так, — нервно хихикает серафим, снимая обувь.       они молча проходят на кухню, где сидорин сразу же начинает хозяйничать: моет руки, ставит чайник, достает кружки, нарезает торт, пока глеб в состоянии только плюхнуться на диван. — ты чего тихий такой?       «чего тихий? да потому что мы три года не общались, а тут ты, приезжаешь, как будто я не послал тебя, как будто не было ссор и истерик». — я в ахуе просто… — да я тоже сам от себя не ожидал. слушай, глеб, — сидорин садится на диван рядом с ним и смотрит так пристально внимательно. — я все эти годы думал, возможно, слишком много. да, расстались мы не на лучшей ноте, но я… мы много грязи сделали, были молодые, глупые, но ведь это в прошлом, да? — сука, убить бы его за эти щенячьи глазки. — я слышал новости, что у тебя сейчас все не очень. я бы хотел помочь, правда. я выбрался из этого, и ты сможешь… — нет, — твердо отвечает глеб. — нет, сим, нет. я не вылезу и не хочу тянуть тебя с собой.       в глазах серафима плещется разочарование. он берет в свои руки ладони глеба: — я уже это слышал. и не один раз. и понял, какую ошибку совершил, поверив тебе. но больше я тебя, пиздабола, слушать не буду. просто буду рядом. можешь кричать сколько хочешь, но я, блять, не уйду.       глеб не заслужил второго миллионного шанса. он умеет только портить жизнь другим.       но серафиму конкретно поебать, он обнимает своего друга(?) так, что тот даже не пытается брыкаться, просто растекается в родных руках, хватается за его спину, как за спасательный круг. он слишком долго был один. они оба.

***

      губы уже болят от поцелуев и не сходящей улыбки. а раньше они целовались только по-пьяне… (то есть всё время). но сейчас оба трезвы и принимают свои чувства. да, ощущение дискомфорта никуда не ушло, но его вполне перекрывают бабочки в животе. этого хватает, чтобы дотянуться до солнца.