Глава 1. А ты что за мудак?
12 февраля 2023 г., 01:52
— Я бы не советовал.
Уже потянувшийся к рычагу Уинтерс резко развернулся на пятках, вскидывая пистолет.
— А ты что за мудак? — бросил он, лихорадочно обшаривая взглядом незнакомого мужчину в попытке определить, насколько тот опасен.
Монструозных размеров молот, непринужденно перекинутый через плечо чужака, оптимизма не внушал. Совсем недавно с чем-то очень похожим Итана гоняла по деревне гигантская тварь, от которой Уинтерса спас исключительно случай. Впрочем, незнакомец вид имел вполне человеческий.
— Дай угадаю — друзей у тебя по пальцам левой руки посчитать можно, — тем временем хмыкнул мужчина, делая пару неспешных шагов к Итану и, заметив, как тот одновременно пятится и непонимающе хмурит брови, добавил: — Если с этого вопроса начинается каждое твое знакомство, оно и не удивительно.
Он на мгновение вытащил изо рта сигару, пуская в сторону собеседника клуб сизого дыма. Если жители деревни выглядели так, будто Итан из двадцать первого века забрел в начало века двадцатого, то этот тип в своем потертом пальто, широкополой шляпе и темных очках походил на того, кто вывалился прямиком из шестидесятых. Кажется, сейчас такой бомжеватый вид именовался каркающим словечком «гранж».
— Обстановка не располагает к сантиментам. Вопрос все еще в силе, — буркнул Итан, не спеша опускать пистолет. Ощущалось в мужчине напротив нечто неуловимо тревожное. И речь шла вовсе не о гребанном огромном молоте, который незнакомец держал так, будто тот весил не больше крикетного.
«Спокойствие» — понял Уинтерс.
Всех людей, и даже тварей, которых он успел встретить в деревне, можно было назвать какими угодно, но только не спокойными. Жуткое подобие оборотней рычало, бросалось, щелкало клыками на все, что движется, пытаясь разорвать в клочья. Люди с изможденными, серыми от страха лицами вздрагивали от каждого резкого звука и, видит Бог, у них на то имелись очень веские причины! А этот…
Стоит в расслабленной позе, не обращая внимания на дуло Леми, смотрящее ему точно между глаз. Дымит, словно они с Уинтерсом столкнулись на заднем дворе ночного бара, куда оба вышли продышаться и покурить. И голос — низкий, хрипловатый — звучит так же: расслабленно, лениво, будто даже напевно. Слишком беспечен для места, где все без остановок катится в преисподнюю.
— Ладно, угадал, — мужчина с тихим смешком швырнул окурок на землю, туша носком тяжелого армейского ботинка. — Я и впрямь тот ещё мудак. А ты, Уинтерс, будешь тем еще дураком, если дернешь за этот рычаг и сунешься внутрь. Могу утешить, дураком ты пробудешь совсем недолго, потому что очень, сука, быстро станешь тем еще трупаком.
— Как… откуда ты меня знаешь?! — пропустив мимо все, кроме собственной фамилии, Итан попытался заглянуть за тёмные линзы очков.
— Сон, блядь, приснился с четверга на пятницу. Явилась мне зеленая фея и сообщила, что сегодня в наши края завалится Итан Уинтерс с дерьмовой пукалкой и сходу скормит ликану два пальца. Вот я и пришел посмотреть, чтоб тебе еще чего-нибудь не отожрали, горе-папаша.
Пистолет в напряженной руке Итана дрогнул, клонясь в сторону, а затем и вовсе позабыто уткнулся дулом в землю.
— Роза! — выдохнул Итан, с отчаянной надеждой всматриваясь в заросшее щетиной лицо. — Что ты знаешь о ней?! Где она?! Отвечай!
— Полегче на поворотах, — откликнулся Тот Еще Мудак и, видя, что Уинтерс крепче сжал кулаки, готовый вытрясти столь желанную информацию любыми способами, заговорил: — Слушай внимательно, потому что времени у меня с мышиный хер и повторять не стану. Не перебивай, не переспрашивай. Да, я знаю о Розе. Да, я даже знаю, где она. Прямо сейчас ей ничего не угрожает. Но начнет, если ты не возьмешь свои яйца в кулак и не засунешь куда подальше героический порыв немедленно скакать вспугнутым оленем, не зная толком, с чем имеешь дело. Если тебя грохнут — ей пиздец. Поэтому я сейчас уйду и вернусь где-то через час. Если гладко пойдет. А ты, — палец в кожаной перчатке указал на Уинтерса, — заныкаешься и будешь сидеть на жопе очень ровно и очень тихо до моего возвращения. Понял?
Очевидно, выражение лица Уинтерса мужчину не удовлетворило, потому что он внезапно бросил молот и надвинулся вплотную. Сильные пальцы сгребли Итана за отвороты куртки и в нос ударил густой, почти удушающий запах мазута, раскаленного металла, табачного дыма и, почему-то, озона — как после грозы.
— Просто. Блядь. Подожди, — каждое слово сопровождалось легким встряхиванием. Темные очки слегка сползли с носа, открывая неправдоподобно светлые, отливающие в зелень радужки. — Час, Итан, всего час ни во что не суйся, и я тебе все расскажу. Ты уже понял, мне есть что предложить, сам за это время ты все равно ничего не успеешь. Ну?
Уинтерс рвано кивнул. Чужие пальцы сильнее стиснули ворот куртки и он, медленно выдохнув через нос, процедил:
— Хорошо. Я подожду. Час. И, если ты не вернешься, сделаю по-своему. А если обманешь…
— Да-да-да, — отпуская его, почти рассеянно откликнулся Тот Еще Мудак, — Глотку мне выгрызешь, кишки выпустишь и на деревьях развесишь. Отползай незаметно, лучше всего в церковь, туда ликаны не особо суются. Знаешь, где это? — дождавшись еще одного кивка, мужчина как ни в чем не бывало перекинул через плечо свой молот. — Тогда покеда, Итан.
С этими словами он дернул рычаг, на который Уинтерс покушался десятью минутами ранее, и скрылся в темноте, едва ли не насвистывая.
— Ебануться, — разворачиваясь назад к деревне, подвел итог Итан.
***
— Как всегда опаздываешь, — презрительно искривив ярко-алые губы, бросила Альсина, стоило лишь Карлу переступить порог зала совещаний. — Ну так это тебе делать нехуй, а у меня есть личная жизнь, — дежурно отбил подачу Хайзенберг, занимая место напротив «сестры». Лаяться с Димитреску, думая при этом о своем, он научился уже очень давно. С годами гигантская дрянь стала предсказуема. Впрочем… должно быть, как и он сам. Сложно не повторяться, когда по кругу ведешь один и тот же чертов диалог под названием «Ах ты сука, ах ты — кобель!». Порой Карл задавался вопросом: чувствует ли Альсина то же самое? Эту выстывшую, словно прогоревший костер, давно лишившуюся былого задора застарелую ненависть? Привычную, как домашние тапки, на которые едва ли обращаешь внимание, машинально засовывая в них ноги каждое утро. — Это копание в своей ржавой помойке ты именуешь личной жизнью? — не осталась в долгу Димитреску. Ее глубокий грудной голос виртуозно повышался и понижался в нужных местах, выводя мелодию насмешливой снисходительности. — Все лучше, чем пожизненно сосать, — запрокидывая голову на спинку скамьи, философски откликнулся Хайзенберг, демонстрируя вампирше средний палец. — И вообще, хули ты нудишь? Маменька все равно опаздывать изволит похлеще меня. Или ее тоже отчитывать будешь? Нет, конечно. Кишки у тебя длиннее моих, каланча, да вот беда — тонки. Где-то в стороне захихикала вертящаяся возле ног Донны Энджи. Ее визгливый, трескучий голосок — то ли детский, то ли старушечий — сверлом ввинчивался в череп. Хайзенберг представил, как колотит маленькой фарфоровой головой о ступени зала. Не сейчас. Впрочем, если он правильно сложил шестеренки этой головоломки, всем присутствующим так и так недолго осталось. — Моро, ты что, в тухлой рыбе уснул? — сдвигаясь к краю скамьи, прорычал он, мечтая разучиться дышать, когда бродивший возле алтаря Сальваторе уселся поблизости. — Не думал, что скажу это однажды, но ты воняешь еще хуже обычного. Сука, аж слезу вышибает. — Прости, Карл, — горбун покосился на Хайзенберга мутными слезящимися глазами и виновато поежился. — Очистные решетки на плотине забились… — Судя по запаху, рафинированным говном, — закончил за него мужчина, торопливо подкуривая новую сигару в попытке хоть как-то перебить окутавшую его вонь. Краем глаза он заметил, как Димитреску, кривясь, подносит к лицу надушенный платок. — Ты бы хоть душ принял после этого. Ну или, не знаю, в водохранилище своем поплескался. — Но тогда бы я не успел вовремя на собрание, — попытался оправдаться Моро, однако оказался перебит уже Альсиной. — Поверь, тебе мы бы опоздание простили. Черная вуаль Донны едва уловимо колыхнулась в полумраке, когда женщина кивнула. — Но я… Похоже, сегодня сама судьба решила не давать Моро права заканчивать хоть одну из начатых фраз — в воздухе раздалось шумное хлопанье десятков крыльев и из вихря вороньих перьев на возвышение у алтаря ступила та, ради кого все они просиживали тут зады вот уже минут пятнадцать. Хайзенберг буквально чувствовал, как песком сквозь пальцы просыпаются минуты. И с каждой из них ненавидел хер знает где шлявшуюся Миранду все сильнее. Из часа, который с горем пополам согласился подождать неугомонный Уинтерс, прошла уже треть. А ему еще нужно добраться до церкви! Лишь бы вообще ждал, не сорвался, не полез геройствовать в одну каску. В одержимо сверкающих то ли карих, то ли темно-серых глазах явно — слишком явно! — читалось до аффективного отчаянное стремление мчаться напролом абы куда, лишь бы бежать, искать, спасать. С голой жопой и с замотанным скотчем пистолетом наперевес. — Должна сказать, что у нас наметились некоторые досадные проволочки, — тем временем, задумчиво проговорила Матерь Миранда, не обращая внимания на почтительно бормочущих приветствия «детей». Как всегда лощеная, причесанная волосок к волоску, в отглаженной рясе… Идеальная до скрежета зубов. До желания плюнуть прямо на золотую вышивку рясы, рвануть зализанные белесые патлы, спутывая колтунами, переломать и выщипать перья на чертовых крыльях, макнуть скрытой под маской фарфорово-безупречной физиономией в грязь. А еще лучше — в то, что вычищал из решеток Сальваторе. И держать, держать, пока не захлебнется в нечистотах. — Что случилось, Матерь? — спросил Хайзенберг, слыша свой собственный в меру обеспокоенный, в меру опечаленный голос будто бы со стороны. — Итан Уинтерс появился в деревне, — все тем же отстраненным тоном откликнулась Миранда. Она всегда разговаривала так. Словно была единственным достойным себя собеседником, а все они — не более чем заспиртованные в банках уродцы, с которыми она болтала в стремлении упорядочить собственные мысли. Так поступал и сам Хайзенберг, разговаривая с очередным добытым на кладбище трупом. — Но… Но разве не этого ты и хотела, мамочка? — запинаясь, спросил Моро. Вот уж кто подобных закономерностей в обращении «мамочки» не замечал, с головой утопая в сопливом обожании. — Ты ведь говорила, что он понадобится для ритуала! Сорок минут. «И тебе даже не приходило в голову задаться вопросом «Нахуя?», — мысленно добавил Карл, сдерживаясь, чтобы не начать притопывать ногой от нетерпения. — И почему, если он нужен для ритуала, она не позаботилась, чтобы его ликаны не задрали в первые же минуты». — Именно так, Моро, именно так… — Миранда, не глядя на «сына» едва заметно повела носом. Ну, хоть не им одним страдать! — Все произошло точно так, как я и задумала. Уинтерс прошел через деревню, и я направила его на верный путь, который должен был привести его к цели. Однако… Сорок одна минута. «Однако какой-то мудак все испортил, — Хайзенберг в последний момент сумел сдержать подобие усмешки. — Ради этого ты нас и позвала. Хотела показать папаше все его будущие цели за раз». — …очевидно, Итан Уинтерс не торопится присоединиться к нам сегодня, — закончила Матерь свой пространный монолог, который Карл благополучно пропустил мимо ушей. — А значит, потребуется чуть больше времени, чем я ожидала. Я хочу, чтобы каждый из вас со всем тщанием и серьезностью отнесся к доверенной вам миссии. И, если обнаружите Уинтерса, немедленно известите меня об этом. Сорок пять. — А теперь, ступайте, мои возлюбленные дети. Фырканье Карла расслышали все. Двадцать минут — и это он еще опоздал! — ждали, чтоб она десять минут попиздела в пространство и распустила сборище. Очень в ее духе. Время Миранда ценила исключительно свое, а они — не сахарные, не растают. Даже не пытаясь скрывать раздражения, Хайзенберг поднялся со скамьи. Недовольство его выглядело вполне уместно и не вызывало лишних вопросов — в «семейке» его держали за эдакого бунтующего подростка, вечно дерзящего любящей мамаше, снисходительно взиравшей на его потуги привлечь внимание. Не прощаясь — да никто от него и не ждал — Карл вальяжной походкой, кричащей о том, что спешить ему некуда, направился к выходу. Сорок семь. По спине между лопатками, противно щекоча кожу, сбежала капля пота. Зал собраний остался позади. Лишь убедившись, что отошел достаточно далеко и никто из «семейки» не следует за ним, Карл Хайзенберг ускорил шаг, практически срываясь на бег.***
Все это было всепоглощающе и абсолютно тупо! На кой черт он вообще согласился ждать?! Прямо сейчас Розе может грозить смертельная опасность, а он, как законченный идиот, поддался на призрачные обещания какого-то мутного мужика… Итан в десятый раз схватился за дверную ручку. … который выглядел так, будто, в отличие от него, точно знает, что здесь происходит. И, как и все прошлые разы, отпустил, со сдавленным стоном прижимаясь лбом к дверному полотну. Весь Уинтерс сейчас состоял из страха, лупящего в виски адреналина и боли. Болели остатки отгрызенных пальцев под грязными бинтами. Ныли не раз отбитые о заборы и землю ребра. Давали о себе знать все укусы и царапины, полученные в бою с тварями, которых Тот Еще Мудак назвал ликанами. Но сильнее всего ломило там, внутри, за грудиной, где неровно и заполошно колотилось сердце. Если тогда, в Луизиане, вперед его вела надежда найти Мию, то сейчас ему в затылок дышал пробирающий до печенок ужас за единственное родное существо, которое у него еще осталось. «Если тебя грохнут — ей пиздец». И самое страшное, что, в каком-то смысле, Тот Еще Мудак попал прямо в цель. Никто не придет за Розой, если Итана не станет. Мия мертва, Крис… лучше бы умер, а больше никого нет. Только Итан Уинтерс, который вместо того, чтобы мчаться к ней, жмурится до кругов под сомкнутыми веками, лбом ощущая шершавый от осыпающейся краски холод церковных дверей. С силой оттолкнувшись от пахнущего пылью дерева, Итан заставил себя подойти к окну, чтобы всмотреться в ползущие по снегу тени. Только в церкви, он сообразил, что у него нет часов. А в этой Богом забытой глуши искать их и подавно смысла не имело. Время здесь будто застыло гигантской паутиной, запутавшись в которой умирали секунды. Приходилось рассчитывать только на себя и свое обострившееся чувство реальности. Впрочем, как всегда: всякий раз, когда Итану буквально до истошного крика требовалась помощь, он оставался совершенно один. Тени немного сползли вправо. Где-то невдалеке послышался рык и чей-то истошный, почти сразу захлебнувшийся вопль. Итан отпрянул от окна, до хруста костяшек сжимая кулаки. Он не может помочь, нельзя, человек все равно обречен — не этот монстр, значит следующий. У Розы больше никого не осталось. Стараясь отвлечься от несущихся снаружи звуков, Уинтерс шагнул вглубь крошечной церкви, устремляя взгляд на усыпанный сухими цветами алтарь. В прошлый раз он наскоро обшарил здесь все в поисках припасов, сцапал упомянутый в записке герб и пулей вылетел наружу, спасаясь от толпы ликанов. Сейчас же у него внезапно выдалась минутка, чтобы осмотреть все поподробнее. При ближайшем рассмотрении церковь оказалась весьма странной. Со стен и притолоки на него смотрели десятки бумажных икон, среди которых Итан с легкостью узнал христианские. Перемешанные с изображениями крылатой женщины в птичьей маске. Крестов не нашлось вовсе, зато на полу красовалось изображение какой-то отвратительной хтони с кучей отростков. Словно католики, египетские политеисты и культисты Ктулху встретились в этой дыре и решили создать собственную религию с блэк-джеком и вышитыми крестиком рушниками. В центре алтаря, на самом почетном месте, красовалась все та же женщина-птица, а по бокам… — Твою мать, — пробормотал Уинтерс, разглядывая крайнее слева существо, своим видом лишь подтверждавшее недавнюю его мысль о поклонниках Ктулху. Или, что вернее, Дагона. И, что самое жуткое, больная фантазия иллюстратора оказалась вовсе ни при чем. Уинтерс оставшиеся на левой руке пальцы мог дать на отсечение, что это — фотография. Внутренне содрогнувшись, Итан пробежался взглядом по оставшимся лицам, опасаясь увидеть нечто еще более ебанутое. Да так и замер, во все глаза уставившись на последнее в ряду фото. С которого на него смотрел тот, кого Уинтерс пытался тут дождаться. Точнее — он-то как раз на Итана и не смотрел, в отличие ото всех остальных, повернувшись к камере чертовски узнаваемым профилем. — А хорошо я тут вышел, скажи? — прозвучало у него за спиной насмешливо, но как-то сбито. Будто обладатель голоса пытался отдышаться после стометровки. Подобравшись, словно взведенная пружина курка, Итан развернулся, ловя собственное отражение в круглых стеклах темных очков.
