Тот ещё М

      В целом Итан не имел никаких предубеждений против кладбищ. Старые, европейские, ему, пожалуй, даже нравились — нравилась их величественная тишина и какое-то особенное, разлитое в воздухе чувство неземного покоя. Но то — летом, желательно в солнечную и теплую погоду, в рамках очередной экскурсии на часок-другой. А никак не в студеный и короткий, уже клонящийся к закату февральский день, который с каждым шагом как будто делался все тусклее, размазывая свои и без того немногочисленные краски до зыбкой, тревожной серости. Откуда, черт дери, тут вообще берется туман — зимой-то?!       «Донна — девчонка на любителя во всех возможных смыслах».       «Это точно», — мысленно согласился с Хайзенбергом Уинтерс, разглядывая кукол над головой — не то казненных хозяйкой, не то повесившихся от местной атмосферы самостоятельно. Под пустыми, равнодушно-пристальными взглядами стеклянных глаз Итан осторожно стянул с плеча дробовик и прислонил к ближайшему дереву. Проебать его во второй раз за сутки было бы слишком, а, по словам четвертого Лорда, при «общении» с Леди Беневиенто ничего серьезнее ножа и пистолета ему не пригодится.       «А может, и голыми руками управишься, — продолжая свой брифинг, усмехнулся Хайзенберг. — Ни регенерации, ни физической силы, отличной от человеческой, у малышки Донны нет. Силы и власти у нее столько, сколько сам ей подаришь сдуру. С пушкой она на тебя не кинется, а вот сделать так, чтоб ты сам застрелился — вот это очень в ее духе!».       Итан немного нервно поправил респиратор — простенький и старый, но другого у конски — гербу своему под стать — здорового Хайзенберга, который, похоже, над емкостью с серной кислотой мог бы запросто подышать, как над парящей картошкой, не нашлось. Расчет, конечно, неточный, гарантий никаких, но лучше хоть какая-то защита от цветочной пыльцы, чем никакой вообще. А уж что эта самая пыльца с людьми делать умеет, четвертый Лорд рассказал, пусть и коротко, но так исчерпывающе, что у Уинтерса волосы на затылке зашевелились. Вместо обретения заветной колбы со счастливой улыбкой выпотрошить себя заживо, с криком отчаяния броситься в водопад или, скуля от ужаса, выколоть себе глаза Итану охуеть как не хотелось.       «А ты сам когда-нибудь попадал под ее влияние?» — аккуратно поинтересовался он, отмечая, что для вечно торчащего на своей фабрике затворника Хайзенберг знает удивительно много деталей, и нарвался в ответ на кривую, безрадостную усмешку.       «Случилось раз, — отозвался тот. — Бухал потом, не просыхая, недели две».       Уинтерс отчетливо понял, что подробности ему не нужны. Да и едва ли Хайзенберг стал бы ими делиться.       «А нельзя просто ничего ей не давать?» — смутно передернувшись, спросил он.       «Не выгорит, — на минуту прикинув что-то, досадливо цыкнул четвертый Лорд. — Ворота там и с динамита, пожалуй, не возьмутся. А просто так она тебя не впустит, придется все же сунуть ей что-то. Желательно — как можно более безобидное, из чего она много не вытащит».       «Ликаний хер? — неудовлетворенный таким ответом, мрачно предложил Итан. — Как раз по дороге могу собрать целый букетик, на любой вкус».       «Только если свой, — хохотнул четвертый Лорд. — Вещица и правда вполне личная, мне аж интересно стало, какими с такой «уплатой» будут видения. Нет, а что? По эту сторону ворот отрежешь, по ту — обратно прирастишь!»       «Странно, и чего это тебя братья с сестрами невзлюбили?» — метнув на уже от души веселящегося Хайзенберга раздраженный взгляд, тихо пробормотал Уинтерс. Шутки шутками, а проблема по-прежнему требовала решения.       «Вот и я говорю! — поддакнул Лорд, но, заметив в раздражении сжавшиеся губы сообщника, уже серьезнее добавил. — Если пойдет гладко, респиратор защитит. А если нет — что у тебя из личных вещей вообще осталось, кроме хера?»       К сожалению, вопрос попадал точно в цель: из своего у Уинтерса имелись только мокрые после стирки джинсы, куртка с наполовину отрезанным рукавом, обручальное кольцо, да чудом сохранившееся в этой беготне семейное фото. И лишь две последних позиции подходили под определение «воспоминаний». А это, в свою очередь, значило, что респиратор Итану терять ни в коем случае не стоило. Он бы его для верности вообще к лицу приклеил, если б мог.       Глядя на стоящую особняком могилу, усаженную коварно-безобидными с виду желтыми цветами, Уинтерс невольно задумался, какие воспоминания хранит в противно липнущем к коже тумане сама Леди. О прошлом ее Хайзенберг ничего путного сказать не мог — знал только, что Беневиенто местная и жила здесь всегда, что при довольно загадочных обстоятельствах рано лишилась родителей, и медленно съезжала в пропасть прямо у него на глазах.       «Понятия не имею, с чего все покатилось, — затягиваясь очередной сигарой, пожал плечами он. — Донна никогда не пыталась ни с кем из нас сблизиться, а мне, честно сказать, не до нее было нихуя, своих проблем хватало. Соплячка и соплячка. Еще одна жопа на лавке в зале совета. Но, если кто из нас четверых и мог хоть на время назваться добрым, то, пожалуй, она. Молчала, сколько ее знаю: за все годы ни слова от нее не слышал. Может немая, а может — тупо спихивает ответственность за то, что несет, на Энджи. Но местные ее любили даже. До поры. Подарки ей таскали, тряпье всякое для ее кукол, бусины, булавки. А она своими галлюцинациями им помогала на свой манер горе пережить. Но потом… — серебристо-зеленоватые глаза за завесой дыма задумчиво сощурились. — Лет может с десять назад, количество самоубийц и сумасшедших в деревне стало как-то подозрительно увеличиваться. Девчонка подросла, и безумие вместе с ней. Думаю, тут не обошлось без влияния каду. Это я его держу в ежовых рукавицах, а Донна, судя по всему, еще до эксперимента Миранды подтекала чердаком. Вот и расшаталась окончательно. Не удивлюсь, если то, как она выворачивает чужие бошки — отражение того, что творится в ее собственной».       Оторвав, наконец, задумчивый взгляд от имени «Клаудия» на надгробии — дочь? Сестра? — Уинтерс приблизился к воротам с прорезью. Да, прав Хайзенберг, такие с разбегу не возьмешь. Он зачем-то еще раз оглянулся, понимая, что просто оттягивает неизбежное, и со вздохом полез в карман за фотографией. — Ну, хуже, чем с Димитреску пройдет вряд ли, — пытаясь перебить сосущее под ложечкой неприятное ощущение, подбодрил себя Итан, когда запор на воротах с тихим, пробравшим до печенок в мертвенной тишине кладбища, щелчком ослаб в пазах.       Попетляв по извилистым каменным катакомбам, он, наконец, выбрался под отдающий последние силы вечерний свет и даже на мгновение остановился, пораженный. Теперь вопросов, почему это место называлось Сырым особняком не осталось — зато появился вопрос, как вообще можно обитать в подобном месте: прекрасном и тлетворном единовременно. Все звуки, даже скрип наста под собственными ногами, от Итана отсек грохот водопада — голубовато-серая в сумерках, вспененная стена воды с гулом рушилась откуда-то сверху, окутывая маленькую, зажатую меж скал долину облаками мелкой водяной пыли. Крошечными вспышками холода она оседала на коже, волосах и одежде. Собираясь в капли, тяжелела на ресницах невыплаканными слезами. И ни одного дуновения ветра, ни малейшего движения в воздухе — он будто лип к гортани, забивался в легкие, вызывая желание снять респиратор. Однако тут и там мелькающие на проталинах желтоцветные кустики мигом его отбивали.       Сам особняк Леди безмолвным графитовым силуэтом маячил впереди — ничего общего с хищной помпезностью обители Димитреску. Довольно изящный, потрепанный временем и влажностью, он мог бы показаться давно брошенным, если бы не приглушенный свет, льющийся из окон. Странным образом именно это делало его особенно настораживающим.       «И как тут, интересно, белье сушить? — пытаясь не дать себе окончательно впасть в тревожность, попробовал переключиться на бытовые вопросы Итан, сам того не заметив, сбившийся на медленную, мягкую поступь. — Тут его скорее выжимать надо. Прямо на себе».       Гостеприимно распахнутые ажурные ворота оптимизма тоже не добавляли, как и маленький фонарик над входом: ни дать ни взять — зубы морского черта с сияющей приманкой меж ними. Уинтерс раздраженно дернул плечом, заставляя себя идти быстрее. То ли в Хайзенберговской справке было дело, то ли в самом этом месте — но гнетущее чувство смутной тревоги накатывало волнами, отзываясь холодом в спине и тянущим спазмом в желудке, хотя до сих пор ему не встретилось ничего угрожающего. Не кукол же висельниц ему бояться!       Краем глаза отметив, что все пространство перед особняком также заросло проклятыми цветами, Итан поднялся на невысокое крыльцо и занес руку, чтобы постучать — хозяйка и так в курсе его визита, таиться бесполезно — однако от первого же касания незапертая дверь бесшумно поддалась сама. Почему-то Уинтерс ожидал, что она непременно должна заскрипеть. В дверном проеме клубился сумрак, давая последний выбор: окунуться в него или бежать. Вот только бежать Итан не мог.

***

      Он даже не ожидал, что особняк Леди Бенивиенто окажется таким обычным и изнутри явно более жилым, чем снаружи. Простая, добротная мебель, тканые половики, запах сухих цветов и яблоневого дыма, корзинка с клубками и спицами на столике для рукоделий, рядом — позабытая чашка. И ни единой живой души. Создавалось ощущение, будто все истории Хайзенберга — херня собачья, а хозяйка этого места — обычная женщина, которая только что отлучилась буквально на минуту и вот-вот вернется, чтобы предложить гостю чая.       Да только что-то во всей этой, стоит признать, довольно уютной обстановке не позволяло Уинтерсу расслабиться. То ли неуловимые тени, пробегавшие по стенам и потолку, то ли гаденькое ощущение, будто в спину кто-то смотрит пристально, отстраненно, оценивающе. Но, сколько бы он ни оглядывался — нигде не сумел уловить даже смутного движения. Сколько бы ни бродил по комнатам, в большинстве своем заброшенным и полупустым, никто, казалось, не собирался ему препятствовать, не подстерегал в темных углах, предоставляя Уинтерсу вольно исследовать дом, скользя взглядом по уже почти потемневшим стенам, зыбящимся последними бликами водопада.       Если первым звуком, что он услышал в особняке, было тиканье часов, то вторым стала несущаяся из конца очередного коридора незатейливая мелодия, похожая на кельтские народные мотивы. Простенькая, веселая, энергичная — абсурдно чуждая этому месту — она исходила из приемника в… Уинтерс поднял взгляд — с потолка свисали длинные, полированные руки с безвольно расслабленными деревянными пальцами. Видимо, в мастерской.       На всякий случай покрепче сжав рукоять пистолета, Итан сосредоточил все свое внимание на уже знакомой по замку золотистой колбе, стоящей на краю верстака. Одна часть его страстно хотела схватить столь желанную находку, в то время как вторая, исколотая, не раз разодранная когтями и клыками вздыбилась, холодно шепча в самое ухо: «Просто. Слишком просто. Не прикасайся».       Уинтерс обошел все кругом, оглядывая помещение: верстак в центре, неприятно напоминающий прозекторский стол в лаборатории Хайзенберга, только деревянный. Дверь, через которую он вошел. Еще одна со стеклом — по левую сторону, пустой и холодный очаг, шкафы, швейная машинка. Никаких окон, да оно и не удивительно, учитывая, что он спускался сюда на лифте с первого этажа. Похоже, не только четвертый Лорд имел склонность прятать самое важное под землей. Завершив осмотр, Итан вновь приблизился к колбе. Он не знал, что случится, стоит взять ее в руки — но знал: что-то случится непременно, однако… Однако, похоже, хозяйка, коварно предоставив ему свободу, не оставила ему выбора. Уинтерс не мог уйти отсюда без Розы, а Леди не намеревалась ничего делать, пока он с осознанной обреченностью не сунет руку в капкан. И он сунул.       Ему показалось, что за долю вздоха до того, как пальцы сомкнулись на прохладных гранях сосуда, он услышал за спиной сухой, едва слышный топоток, но обернуться уже не успел — свет в мастерской погас, оставляя его в кромешной темноте, а следом он ощутил рывок. И без того изрядно пересохшая резинка респиратора со щелчком оборвалась и в нос ударил душный, пряный запах, от которого Уинтерс, не выдержав, раскатисто чихнул. — Все наладится, — успокаивающе шепнула тьма, кажется, в самое ухо.       «Если все пойдет гладко, говоришь? — мысленно обратился к Хайзенбергу Итан. — Да только «гладко» — это никогда не про меня». — Все наладится, — тихо всхлипнула тьма.       Пальцы Уинтерса, еще недавно сжимавшие рукоять револьвера теперь смыкались на пустоте. В карманах было до отвращения пусто. Ни лекарств, ни патронов, ни колбы. Даже нож растворился бесследно. Перед глазами колыхалась непроницаемая завеса — воздух казался густым, спертым, — совсем не таким, что минуту назад. Тишина давила на уши, вызывая желание начать говорить самому, лишь бы разбить ее.       «Успокойся, — Луизианский Итан окончательно задвинул начинающего тихо паниковать системного инженера себе за спину. — Мы знали, что это возможно. Все это — иллюзия, нужно всего лишь не поддаваться». — Все наладится, — снова раздалось из темноты и Уинтерс с холодком в спине узнал, наконец, интонации Мии. Что-то подобное она бормотала в те редкие ночи, когда Итан видел ее слабой, сдавшейся, забившейся в угол кресла в их спальне. В такие моменты, после собственных кошмаров, она, кажется, не до конца осознавала реальность. Утыкалась лбом в колени и, раскачиваясь взад-вперед, точно заклинание, бормотала. Всегда одну и ту же фразу. — Все наладится, все наладится, все…наладится…все наладится! Все наладится!       Судорожно, на все лады, снова и снова. Уинтерс не мог определить, откуда исходит дрожащий, давящийся рыданиями голос — Мия никогда не говорила с ним о своих редких, но, судя по всему, ярких снах, но Итан без слов догадывался, что именно эти слова жена повторяла, съежившись на том самом матрасе в комнате, в которой он нашел ее у Бейкеров. Три года. Она провела там три гребанных года, тогда как Уинтерсу на всю жизнь хватило одних-единственных суток.       Вслепую, выставив руки, он сделал несколько пробных шагов, в попытках достигнуть стены, однако пара шагов превратилась в десяток, а вокруг все еще не было абсолютно ничего. Только кожа от ледяной духоты — разве такая вообще существует? — покрылась испариной. Причитания, сперва тихие, жалобные, с каждым шагом делались все громче, надрывнее, раненой птицей бились в барабанные перепонки, разрывая не только слух, но, кажется, и что-то куда глубже — в самом нутре.       «Она не настоящая», — мысленно повторял Уинтерс, считая вздохи и упорно сцепляя зубы до боли. Шаг — вдох, еще шаг — выдох. Не может быть, чтобы здесь не существовало вообще ничего, кроме ее голоса.       Пальцы сомкнулись на чем-то гладком, прохладном, почти скользком — и наступила благословенная тишина. По глазам ударил неяркий свет, показавшийся после блуждания в потемках почти ослепительным. Итан зашипел сквозь зубы, пытаясь проморгаться — он стоял почти на том же месте, будто и не отмотал, по собственным ощущениям, метров триста в никуда. Вот только на сей раз верстак оказался занят — пальцы Уинтерса лежали на отполированном предплечье деревянной куклы в человеческий рост. С очень узнаваемой, сука, внешностью — такой, что и захотел бы — не ошибся.       «Ну, конечно», — мрачно вглядываясь в застывшие, болезненно знакомые черты, подумал Уинтерс, который поклялся, что, вне зависимости от происходящего, ни звуком Леди Беневиенто не удостоит.       Оторвавшись от созерцания манекена, он огляделся, стараясь подметить изменения в реальности — в том, что он находится в иллюзии он уже нисколько не сомневался. А значит, здесь не существовало случайных вещей — все, что видел Итан, создавала для него Беневиенто. На удивление, перемен оказалось немного: все та же мастерская, да только двери оказались заперты на кодовый замок, а в правой стене появился проход, в который Уинтерс и сунулся, быстро, впрочем, уперевшись в тупик. И снова, как и в замке Димитреску — ебучие загадки с символами! Будто всем «детям» Миранды вместе с Каду передавалась некая любовь к хитровыебанным задачкам. Разве что у Хайзенберга на фабрике Итан подобного пока не заметил — коварство четвертого лорда заключалось в том, что в его вотчине все было одинаковым, немаркированным и способным водить кругами безо всяких ухищрений.       Тоскливо покрутив варианты на двери, Уинтерс вернулся в мастерскую, вновь обратив внимание на верстак: Леди заботливо оставила на нем фотографию Мии в луже крови, явно вытащенную из его собственного мозга, и чертеж манекена, дающий понять, что Итану придется разобрать эту куклу на запчасти. Вот только… К чему подсказка?       Уинтерс покосился на стоящий возле очага утюг, взвесил его в руке и, что есть силы, швырнул в стеклянную дверь справа. И даже почти не удивился отсутствию эффекта — едва ли Леди оставила бы ему подобную лазейку. Она явно желала, чтобы Итан собственными руками раздербанил свою жену. Пусть и деревянную. Даже стамеску красноречиво оставила рядом. Преодолевая гнев и отвращение, Уинтерс ухватился за холодную рукоять и впился взглядом в чертеж. Правила этой игры диктовал не он, но выбора — играть или нет, ему действительно не предоставили.       Деревянная рука, в которой хранилась подсказка для двери, с щелчком вышла из шарнира — по ушам ударил полный мучительной боли вопль, заставивший Уинтерса попятиться, выронив свое орудие. По рукам потекло горячее, липкое, отвратительно-металлическое. — Как думаешь, Итан, — захихикал одновременно молодой и старый голос из давешнего приемника. — Что из этого правда, а что — нет? Я заставляю куклу кричать человеческим голосом, или заставляю тебя видеть куклу, пока ты расчленяешь человека? Забавно, правда?       Тоненькое, кокетливое хихиканье змеей заползало в уши, пока прижавшийся спиной к стене Итан немигающим взглядом смотрел на по-прежнему неподвижный и безучастный манекен. Полный агонии вопль стучал в висках и кровь на руках выглядела самой что ни на есть настоящей. — А знаешь, что самое забавное? — продолжил все тот же трескучий голосок. — Чтобы выйти отсюда, тебе придется довести начатое до конца! На что ты готов ради своей малышки, Итан? Посильна ли тебе такая цена?       К горлу подкатила тошнота, ноги противно ослабели, мир перед глазами странно оплыл по краям, словно Итан смотрел на него сквозь бутылочное горлышко. Сейчас Уинтерс предпочел бы столкнуться лицом к лицу с двумя Димитреску одновременно — отсюда, из кукольной мастерской, стремительно наполнявшейся медным запахом живой крови, Леди Альсина даже в мутировавшей ипостаси казалась не настолько отвратительной. Она, по крайней мере, хотела лишь убить тело. Тогда как Донна настаивала на том, чтобы Итан втыкал раскаленные добела спицы в собственный разум. — Сука, — несмотря на свое недавнее обещание молчать, сквозь зубы выдохнул Уинтерс, прикрывая глаза и откидываясь затылком на шершавую стену.       Ответом ему послужил все тот же высокий самодовольный смешок.       Дав себе минуту продышаться, Итан решительно оттолкнулся от стены и, не позволяя себе позорно забиться в угол, резко подобрал с пола стамеску, возвращаясь к верстаку и упираясь взглядом в чертеж. Нужно определить порядок действий. — Пожалуйста, нет… не надо… — деревянные пальцы на мгновение задрожали в его ладони, когда он взялся за обручальное кольцо. — Прости, — проглотив панический ком в горле, одними губами шепнул Уинтерс. — Я должен.       Время, казалось, растянулось бесконечной лентой, точно в ночном кошмаре. Впрочем… все это и было кошмаром. Личным кошмаром Итана Уинтерса. Разум словно онемел, застыл отрешенно, будто со стороны, наблюдая за тем, что делает тело — за кровью, заливающей одежду, за трясущимися руками, намертво вцепившимися в орудие преступления, за судорогой, сводящей челюсть, не позволяющей сорваться на вопль ужаса перед содеянным. Всхлипывания, мольбы, крики — всего этого под сводом мастерской хватало и без Итана. — Знаешь, милый, даже Бейкеры были далеко не так жестоки, как ты, — удовлетворенно и насмешливо неслось из приемника. — Они хотя бы разделывали своих жертв замертво.       Итан не ответил, ощущая на губах соленый металлический привкус то ли чужой крови, то ли собственной, льющейся из прокушенной едва ли не насквозь губы. Он сделал все, чтобы обойти условия Донны, однако она настоятельно позаботилась о том, чтобы Уинтерс не мог ни уйти, ни нанести манекену повреждений, несовместимых с жизнью реального человека. В какой-то момент ему даже позволили ненадолго обнадежиться и покинуть мастерскую… Лишь затем, чтобы отобрать эту маленькую надежду и растоптать ее в пыль — провести по кругу и снова ткнуть носом в чертов верстак. Руки, ноги, глаза, язык… сердце Леди оставила на самый конец.       Последний хриплый, булькающий женский стон давно сорванным голосом — и Итан обессиленно рухнул на колени, сжимая в пальцах липкий, теплый на ощупь диск от проклятой двери. Ему даже почудилось, будто тот слабо сокращается под его ладонью. Свет в мастерской мигнул, приобретая насыщенный алый оттенок, в глазах поплыло и на секунду в этом тревожном зареве Уинтерс увидел перед собой искромсанное и изуродованное женское тело, еще недавно бьющееся сердце которого лежало у него в руках.       Коленопреклоненного Итана, наконец, согнуло пополам — горлом полилась горькая, едкая желчь, заставляя корчиться от мучительных, сухих спазмов. — Как тебе свобода, Итан? — голос в приемнике больше не веселился, звуча тихо, мрачно и как будто даже сочувственно. — Какова на вкус власть над судьбой? Если плата за нее — все, что любил? Когда не выйдет сказать, будто ты — ни в чем не виноват? — Что тебе нужно? — откашливаясь, выдохнул Уинтерс. — Чтобы ты испил свою чашу сполна, — голос в динамиках вновь приобрел игривые нотки. — Ты ведь не думал, будто на этом — все, правда? — Да пошла ты.       Пошатываясь, Итан поднялся на ноги и, не оглядываясь, шагнул в правый коридор. Потом, все потом. Ему нужна колба с Розой и, если Беневиенто всерьез думала, что он не сумеет ради нее переступить даже через собственное, пока еще человеческое «я», то она крепко ошиблась.

***

— Приветствую, Лорд Хайзенберг! — И тебе не хворать, — Карл досадливо поморщился, бросая косой взгляд на как всегда довольного жизнью Герцога.       Вечно тот оказывался именно там, где Хайзенберг хотел бы его встретить меньше всего. В данном случае — перед самыми воротами в вотчину Донны. К сожалению, попасть в эту часть долины иным путем было сложно — пришлось бы строить лестницу через чертовы горные хребты на высоте полета Хейнкеля, — но и лишних свидетелей своего братского визита Карл бы предпочел не иметь. Впрочем, Герцог, пожалуй, не проболтается — не в его интересах.       Остророгий молодой месяц уже перестал цепляться краем за верхушки леса, а от Уинтерса до сих пор не было ни слуху ни духу, что, против воли, заставляло четвертого Лорда нервничать. Без своей ебучей пыльцы Беневиенто и правда не представляла собой опасного противника, да еще и в сравнении с мутантом-Итаном. И столь долгая его задержка могла значить лишь одно — план-таки пошел по пизде. Ну или горе-папашу все-таки сожрали окрестные ликаны, во что Хайзенбергу верилось куда как меньше. — Не желаете ли что-нибудь приобрести? — тем временем поинтересовался Герцог, с любопытством разглядывая мрачную физиономию четвертого Лорда сверху вниз.       Выглядел самый удачный эксперимент Миранды так, словно искал, кому бы уебать, что, впрочем, недалеко ушло от истины. За годы, проведенные в деревне, Хайзенберг настолько отвык нервничать из-за кого-то живого и имеющего самостоятельное мышление, что чувство это выливалось в зудящее раздражение и потребность пересчитать объекту своего беспокойства зубы. Или ребра. — Средство от слишком активной плесени! — буркнул тот, во мраке сверкнув из-под полей шляпы зеленоватыми глазами. Свет висящего на повозке фонаря плоским золотом отразился от зрачков, будто у ночного хищника. — Хм… не думаю, что у меня есть нечто подобное, — тонко улыбнулся торговец. — Однако, могу предложить кое-что, что, возможно, вам действительно пригодится.       Карл, не выдержав, закатил глаза, бросив взгляд на покачивающийся на толстом пальце Герцога новенький респиратор. — Сколько? — Всего две с половиной тысячи лей, — румяная физиономия растеклась в улыбке. — За три с половиной уступлю пару. — Ну ты и сука, — протянул Хайзенберг не то с возмущением, не то с восхищением. — Да ему красная цена — пятьсот! — Что ж, с удовольствием посмотрю, как вы купите его за эту цену у кого-нибудь еще, — слегка пожал плечами Герцог, красноречиво обводя взглядом окрестности. — Веселый ты мужик, я смотрю, — сплюнув себе под ноги, Карл полез за пазуху, отыскивая мешочек с кристаллами. — Если, блядь, и есть на свете что-то больше твоего пуза — это твоя жадность. И это Альсину все в округе считали кровосоской. На, не поперхнись. — Прекрасное вложение, Лорд Хайзенберг, — отреагировал торговец как обычно — никак. Ругаться с Карлом на предмет цен он, пожалуй, даже любил. Четвертый Лорд — единственный, кто умел яростно торговаться за каждый десяток лей, из-за чего то и дело даже удостаивался скидки. Однако сейчас, кажется, он был слишком занят собственными мыслями, чтобы вступать в торговые бои. — Вам действительно это понадобится и, если позволите совет… — Неужели бесплатный?! — делано изумился Хайзенберг, выхватывая из рук Герцога недешево доставшиеся ему респираторы. — Абсолютно, — не повелся на подначку тот и уже абсолютно серьезным тоном добавил, — Вам стоит поторопиться. Боюсь, некто, кто в теории мог бы быть вам интересен… Нуждается в вашем внимании и, вероятно, некоторой помощи. — А Донна? — тихо и низко спросил Карл, заставив Герцога прищуриться, будто прислушиваясь к чему-то, ведомому только ему одному. — Нет, думаю, уже нет, — со вздохом ответил он.       Не размениваясь больше на слова, Хайзенберг коротко кивнул и канул в темноте за воротами кладбища. Какие бы претензии к Герцогу у него ни имелись, сколько бы справедливых подозрений он в душе четвертого Лорда ни вызывал, а жизнь давно уже доказала — советами его пренебрегать и правда не стоит. Особенно данными бесплатно.       В гости к Беневиенто Карл, мягко говоря, захаживать недолюбливал. Эта атмосфера мертвенного, недвижного угасания действовала его энергичной натуре на нервы. Намеренно или бессознательно Донна создала вокруг себя некий уголок молчаливого страдания, где прошлое всегда значило неизмеримо больше будущего. И, если Альсина выводила Хайзенберга из себя тем, что, — стоит признать, — в чем-то они были чертовски похожи, то Донна раздражала его абсолютной чуждостью всему, во что верил он сам. Беневиенто встречала свою судьбу молча, в то время как Карл — кричал до сорванных связок, она никогда не применяла силу — он предпочитал вбивать свои проблемы молотом в землю, она жила воспоминаниями — он никогда не оглядывался, она пряталась в тенях — он, срывая пальцы карабкался к тому, чтобы быть замеченным и учтенным в любом раскладе. Она будто бы всем своим естеством стремилась к тому, чтобы исчезнуть. Для него не существовало слишком высокой цены за то, чтобы быть.       Приоткрытые ворота возле могилы Клаудии вызвали у Карла приступ легкого удовлетворения — по крайней мере, не придется запихивать что-то в ее ебучий «почтовый ящик». Один раз Хайзенберг на этом уже погорел и повторения не хотелось — все же, невзирая на бессловесность, злопамятности в Донне хватало настолько, что со временем она, кажется, вообще утратила способность к пониманию человеческих чувств. А еще это косвенно подтверждало слова Герцога о том, что о названной сестрице можно не беспокоиться.       В несколько минут добравшись до водопада, Хайзенберг окинул взглядом Сырой особняк, по-прежнему безмолвный и тихий. Однако выбитое окно на террасе подсказывало, что немного жизни в это унылое обиталище Уинтерсу, похоже, удалось привнести. — Блядь, и почему, интересно, всякий раз, когда я тебя нахожу — ты валяешься, как куль с говном? — поинтересовался Карл, закидывая молот на плечо и разглядывая навзничь лежащего в зарослях Итана. Одежда на последнем оказалась местами порвана, местами — окровавлена, по рукам, шее и лицу тянулись длинные царапины, из скулы, кажется, торчал кусок стекла. Создавалось ощущение, будто Уинтерс вынес окно собственным телом, да так и рухнул в кусты. — Опять подранный весь! Барахла на тебя…       Хайзенберг осекся, сообразив, что собеседник на его слова никак не реагирует. Заглянув в слепо распахнутые глаза, похожие на два бездонных черных колодца из-за расползшихся во всю радужку зрачков, и присмотревшись, наконец, в каких именно кустах нашел место для отдыха Уинтерс, Карл зло и обреченно выматерился.