Тот ещё М

— Ты сам-то когда нормально спал в последний раз?       Хайзенберг недоуменно моргнул, отводя взгляд от чертежа, и покосился на подпиравшего плечом косяк Уинтерса. Тот выглядел не таким умотанным, как три часа назад, когда они, под прикрытием предрассветных сумерек, окольными путями пробирались на фабрику. Прекрасно видящий в темноте четвертый Лорд по лесу передвигался легко, а вот горе-отец спотыкался и сдавленно материл сквозь зубы, то очередную не вовремя подвернувшуюся под ноги корягу, то Карла, который не мог выбрать дорогу поровнее. По возвращении на «базу» Уинтерс отправился досматривать сны, а сам Хайзенберг засел в кабинете: перепроверять схемы подключения злополучных несговорчивых «Двоек». Однако подельник, судя по всему, успел передохнуть и теперь маячил в дверном проеме, все еще заспанный, но полный решимости. Примятые подушкой светлые волосы забавно топорщились с одной стороны. — Еще до войны, — буркнул Карл, отчасти введенный в ступор этим, казалось бы, нехитрым вопросом. — Дальше, знаешь, все некогда было. — До войны, значит… — Итан вдвинулся в кабинет окончательно, окинув взглядом штук семь кружек из-под кофе, успевших скопиться вокруг Лорда, зачем-то подцепил одну и, боком присев на край стола, со вдумчивостью потомственной гадалки принялся изучать осевшую на дне гущу. — Что-то такое я и предполагал. — Твою бы наблюдательность, да на пользу делу, — все еще довольно резко заметил четвертый Лорд. — В тебе слишком многое выдает военного, — не обращая внимания на ворчание напарника, задумчиво продолжил Уинтерс. — Обувь, армейская фляга, армейский нож за голенищем, рюкзак, который ты мне дал. Хотя больше всего, пожалуй, выправка, что ли… — он бросил пытливый взгляд на Хайзенберга и неопределенно помахал в воздухе здоровой рукой. — Нет, не выправка, а то, как держишься. Отец и дядя служили и много где успели побывать: один ушел после Гренады, второго комиссовали после Персидского залива. Есть между вами что-то общее. И Рэдфилд из той же породы. Такое просто в армии не получить — только если действительно воевал. — Браво, детектив. Можешь пойти и съесть мою сгущенку, — Карл остался под неким тревожным впечатлением от того, насколько внимательно, оказывается, все это время присматривался к нему Итан. Четвертый Лорд слишком привык сам выступать в роли теневого наблюдателя, в то время как до него никому особо не было дела. — Только я вот, Уинтерс, в толк не возьму, какого черта тебя это вообще ебет? — Интересно, — в точности повторив интонации самого Хайзенберга, накануне рассуждавшего об особенностях Итановской физиологии, откликнулся тот. — Всегда полезно знать, с кем имеешь дело. С таким именем, предположу, что воевал ты не за Союзников?       Итан совершенно не лукавил: прошлое внезапного подельника и правда его интриговало, особенно после того, как выяснилось, что подельник этот старше него более чем вдвое. То, о чем сам Уинтерс читал в учебниках на уроке истории, для четвертого Лорда оказалось реальностью, пускай он совсем не походил на увешанных медалями ветеранов, которых Итан видел прежде. Разве что сединой. Он отставил чашку в сторону, продолжая с любопытством поглядывать на Хайзенберга, напоровшись в ответ на кривую усмешку, идущую вразрез с усталым взглядом слегка покрасневших глаз. — Это как посмотреть. Ушел на фронт в восемнадцать, начинал рядовым, а закончил обер-ефрейтором Американского добровольческого корпуса, — хмыкнул Карл и, поймав слегка рассеянный взгляд «светло-карих» глаз, добавил: — Бригада Джорджа Вашингтона, Уинтерс. Слыхал про такую? — Вот же блядь, — удивленно протянул Итан, приподнимая брови. Не то, чтобы он был так уж хорош в истории, но… — Она же чертов миф! Никто так и не нашел убедительных доказательств… — Ну, вот ты, как идиот, пялишься на очень, сука, убедительное доказательство ее существования, — не то разозлился, не то развеселился Хайзенберг, подтягивая к себе портсигар. — Где нас только черти ни носили, пока в эти ебеня не забросили. Как раз для разведки состояния фабрики, на которой ты сейчас сидишь. Жизнь любит оригинальные шутки.       Уинтерс только и мог, что мрачно-понимающе кивнуть, набирая полные легкие чужого, крепкого дыма. О да, он действительно успел оценить изощренное чувство юмора этой дамы. Сам он еще шесть лет назад вляпался в планы Миранды, чтобы судьба, насмехаясь, завела его на новый круг — на другом континенте, в тысячах километров от болот Луизианы опять столкнув с этой сумасшедшей нос к носу. А Хайзенберг… Хайзенберг, из-за все тех же тошнотворных «шуточек», не только выяснил судьбу фабрики, но и сам сделался этой судьбой, превратившись в невольного повелителя царства огня и стали.       Он вновь покосился на пускающего дым к потолку четвертого Лорда — вопрос, откуда его временный союзник настолько хорошо знает американский английский отпал сам собой. Загадочная и недоказанная официальной историей Бригада Вашингтона, по слухам, набиралась не то из американцев, сочувствующих рейху, не то из американских немцев, иммигрировавших в штаты. — Фольксдойче? — тихо поинтересовался Уинтерс, вызвав у собеседника лающий смешок. — А хер тебе, — через паузу, продлившуюся на две затяжки, наконец, отозвался Хайзенберг, по привычке принимаясь раскачиваться на стуле. — Родители осели в Огайо еще до первой мировой, когда ни о каком сраном Фольксдойче еще и слухов не ходило. Несмотря на имечко, я куда больше американец, чем немец, Уинтерс. После Перл-Харбора, мы с Генрихом ушли на фронт, — отвечая на немой вопрос во взгляде обратившегося в слух Итана, Карл криво усмехнулся. — Братец мой, двойняшка. Давно уже в земле лежит, червей кормит, пока я тут с плесенью развлекаюсь. Нас учили любить землю предков, Итан, и то, что творила с ней группка ебанутых нацистов нам не понравилось. Да только в Американской армии я к весне сорок второго отвоевался: узкоглазые начисто размотали нас на Филиппинах. Парней там полегло до жопы, а мне «повезло» — еще одна кривая, невеселая усмешка — Загремел в Кабанатуан, а уже оттуда — в добровольческий корпус, прямо под крыло гребаного рейха.       Он замолчал, изможденно щурясь на лампочку, болезненно-желтый свет которой потихоньку начинал резать глаза. Было что-то бесконечно забавное в том, что Уинтерс оказался первым, кому он все это рассказывал. Возможно, виной таким откровениям стала общая Хайзенберговская заебанность, или пресловутый «синдром попутчика» … А может, то, что едва знакомый с ним Итан выглядел так, будто ему, вопреки всякой логике, и в самом деле не насрать.       Сколько раз в те полтора года, в окружении свастик, под грохот артиллерии и языка фатерлянда, он думал о том, что должен был остаться? Больше, пожалуй, размышлял он об этом только после экспериментов Матери. Принять свою судьбу, сгинуть в Кабанатуане в жаре и голоде, добитый малярией и рабочей повинностью в толпе таких же пленных, но не предать присяги. А он — струсил. Струсил так, как не трусил в бою, где смерть буквально дышала в лицо. Там, в окопах, он смеялся над ней — восемнадцатилетний, наглый, уверенный в собственной неуязвимости. Та смерть была противником — стремительная, жестокая, честная. Смерть, заглянувшая ему в глаза в те лагерные месяцы, оказалась совсем иной: не закованной в сверкающую кирасу воительницей на бледном коне — сухой, равнодушно-пустоглазой старухой в прорезиненном палаческом фартуке. Она отнимала жизнь медленно и беспощадно, заставляя осознавать всю тщетность борьбы. Карл до сих пор до последней детали помнил все: палящее солнце; запах гари, мертвечины и нечистот; сваленные в кучу, разлагающиеся в ожидании утилизации тела; людей с потухшими, слезящимися глазами, от зноя и скудной кормежки похожих на обугленные остовы; стоны и всхлипы загибавшихся на тощей циновке от тифа и дизентерии умирающих, которых, разумеется, никто и не думал лечить. Помнил чувство голода и всепоглощающего ужаса перед осознанием — это конечная. Он умрет именно так — на такой же циновке в собственном дерьме, превратившись в обтянутый кожей скелет. Его бросят в такую же кучу под забором, а потом сожгут, как вышедшую из строя вещь. И это произойдет пиздец как небыстро, потому что он молод, здоров и его тело станет цепляться за существование до последнего.       Не струсь он тогда, не поддайся животному, паническому желанию пожить еще, или хотя бы сдохнуть на поле боя, пусть и под вражеским флагом, не случилось бы ни этой фабрики, ни Миранды с ее плесневелыми экспериментами. Хайзенберг в судьбу не верил, однако в этом случае готов был признать, что наказание за слабодушие вышло отменное. — Думаю, ты выбрал правильно, — вторгся в размышления Карла тихий, но уверенный голос Уинтерса, о присутствии которого он уже успел позабыть. — Чего? — выныривая из собственных шатких, плывучих мыслей, рассеянно переспросил Хайзенберг. — Я говорю, мораль, конечно, дело хорошее, до тех пор, пока абстрактна, — рассудительно пояснил Итан, разглядывая хмурое, иссеченное шрамами лицо. Позабытая сигара дотлела уже почти до самых пальцев, усыпав стол легким серым пеплом, и Уинтерс, наклонившись, выдернул ее из руки четвертого Лорда, бросив в ближайшую кружку. — Можно, конечно, назвать это скотством, но, блядь, я абсолютно не поручусь, что на твоем месте не поступил бы также. Тебе тогда еще и двадцати не было, и умирать вот так, когда есть шанс… К слову, наши лагерь под Кабанатуаном только зимой сорок пятого взяли, так что ты бы вряд ли их дождался. В конце концов, изменить можно все, кроме смерти, так что ты выбрал меньшее из зол. И потом, не будь тебя здесь сейчас, кто бы разгребал все это сектантское говно, по сути, спасая человечество? — Ты еще скажи, что мне за это орден полагается, — пряча за иронией очередную порцию изумления, фыркнул Карл. Уинтерс только и делал, что походя обманывал его ожидания, сам того не замечая. — Это вряд ли, — Итан улыбнулся самыми уголками губ в ответ, — Только если специально для тебя учредить орден «За спасение собственной задницы», где попутное спасение человечества — незначительный бонус.       Наступившую тишину нарушил негромкий, хрипловатый смех. — Смотрю, неплохо знаешь историю, Уинтерс? — Только в том, что касается Американского участия, — Итан покачал головой. — Не сказать, что я так уж об этом мечтал, но, когда растешь в семье военного, шансов отвертеться немного. — Странно, что в итоге у старшего Уинтерса получился системный инженер. Недоглядел… — слабо фыркнул Хайзенберг, тяжело упираясь в подбородок ладонью. — Скажем так, я не поклонник острых ощущений, — пожал плечами Итан и, поймав взглядом подчеркнуто широкий, белозубый оскал напротив, возвел глаза к потолку. — Ржи про себя. Я эту поебень не выбирал. И вообще… — Уинтерс помахал ладонью, разгоняя висящий в комнате дым. — Иди-ка ты спать. — Иди-ка ты нахуй, — живо возразил Карл, оглядывая стол в поисках еще не успевшей опустеть кружки, однако Итан, окончательно, кажется, охамев, выдернул ее буквально из-под руки четвертого Лорда и непримиримо насупился. — А со стабилизацией Двоек, чтобы они в самый неподходящий момент по пизде не пошли, разбираться, кто будет? — Я буду, — за неимением сердца, поразив Хайзенберга прямо в каду, как ни в чем не бывало, сообщил Итан. Карл этот его взгляд уже знал — он значил «хер мы съедем с этой темы». — Оставь чертежи, я посмотрю. А ты — пойдешь и проспишь хотя бы пару часов, а лучше — не меньше пяти. Время у нас пока есть, а от такого тебя толку не больше, чем от еще одного зомби-солдата. Хоть горстями кофе из банки ешь, не поможет. — Пробовал? — обескураженный этим приступом деспотичной заботы, спросил Хайзенберг, с неудовольствием вынужденный признать, что Уинтерс, чтоб его ликан надкусил, пожалуй, прав. Мысли в голове еле шевелились, в глаза словно песку насыпали, а голова так и тянулась склониться на руки. — Знаешь, сколько дедлайнов у меня за плечами? — вопросом на вопрос ответил Итан, спрыгивая с края стола. — Я пробовал и не такое.       Он выжидательно уставился на Хайзенберга, всем своим видом намекая, что ждет от него встречных действий.       «Ладно, это, мать его, и правда смешно» — подумал тот, поднимаясь со стула, и со стоном удовольствия, забросив руки за голову, потянулся. В последний раз спать его отправляли разве что в детстве, причем даже схожим тоном. — А крошка Роза-то еще не знает, как с тобой вляпалась, — протянул он, получив в ответ уже ставший сакраментальным Уинтеровский «фак» — плавно очертив дугу перед Карловым носом, он неумолимо указал на дверь.

***

      Складывалось ощущение, будто составлять сопроводительную документацию к своим гениальным изобретениям Хайзенберга учил какой-то хитровыебанный криптограф. Чертежи четвертого Лорда выглядели на удивление техничными, будто он успел поработать в конструкторском бюро, да вот только прочесть их оказалось почти невозможно. Не говоря уже о том, что пользовался Хайзенберг отнюдь не привычной Итану унифицированной системой обозначений, а для некоторых «деталей», связанных с каду, в современной инженерии вообще терминов не существовало. Так что затея по всем статьям казалась провальной.       Однако Уинтерс, неожиданно даже для себя, втянулся, за пару часов превратив кабинет четвертого Лорда в эпицентр взрыва на типографии. С одной стороны, Итан догадывался, что за вольное обращение с документами Хайзенберг попытается свернуть ему шею, а с другой… А с другой — вынужденное бездействие, пускай и на благо плана, Итана угнетало. Четвертый Лорд, конечно, прав, заявляя, будто излишне форсировать события опасно в той же мере, что и мешкать — Миранда должна быть уверена, что все идет так, как она рассчитывает, дабы оставаться более-менее предсказуемой, но, Бога ради! Хайзенберг, хотя отнюдь и не дурак, едва ли мог понять, что вот уже вторые сутки творилось у Уинтерса на душе. Ему требовалось чем-то занять не только руки, но и голову, чтобы элементарно не сорваться — особенно после Сырого особняка. В кошмарах события прошлого вечера Итану не явились, но он знал — это только пока и исключительно из-за перегрузки сознания. В будущем ему еще не раз предстоит переживать все заново в качестве участника или невольного наблюдателя, как это случалось с Луизианой. Поэтому он, наплевав на формальное отсутствие разрешения, закопался в записи четвертого Лорда по уши, пытаясь разобраться в принципах работы его мертвого воинства.       А принципы эти, если отбросить брезгливость и всякие «мицелиевые чудеса» оказались вполне постижимы: перелистывая страницы исписанных острым, убористым почерком тетрадей, Итан, кажется, даже сумел понять, почему Хайзенберг так упорно ставил именно на заземление. Он мог поспорить, что, если подключить к Двойке самый простенький УДТ, при любой серьезной активности солдата его начнет вышибать со свистом.       Уинтерс хмуро пожевал кончик карандаша, прислушиваясь к раскатистому храпу за стеной — сам он за подобное уже давно бы получил от Мии выселение на диван в гостиной, но Хайзенберг, как единственный живой обитатель территории, явно привык не сдерживать себя даже во сне. Да и пусть бы его — главное, что вообще спит. Итан не то, чтобы приглядывался к собственному отражению в запотевшем зеркале душевой, но вот Карл, несмотря на всю браваду, выглядел так, словно не спал неделю. И, судя по настрою, собирался не спать еще столько же, ссылаясь на занятость. Хороший же боец из него вышел бы в схватке с Мирандой!       Итан фыркнул, делая очередную пометку на чистом листе бумаги — рассчитывать на то, что Матерь хватит удар от негодования, когда Карл захрапит прямо на середине очередной высокопарной речи, на которые она, судя по его рассказам, была большая мастерица, определенно не стоило… Он мысленно осекся, осознав, что походя уже дважды обозвал Хайзенберга «Карлом», скривился было, но в итоге коротко пожал плечами, продолжая строчить уже начатый конспект. В конце концов, четвертый Лорд с самого начала знакомства звал его по имени, время от времени невыносимо раздражающе растягивая гласные, так почему, спрашивается, Уинтерсу нельзя?       Особенно после того, как половину прошлой ночи он бессовестно продрых, используя Хайзенберга вместо подушки. Итан даже не мог сказать, что в этой ситуации смущало сильнее: то, что он неосознанно, похоже, доверял четвертому Лорду куда больше, чем делал это сознательно; то, что тот на подобное согласился; или то, что знатно ему, Итану, напиздел. Порванный, окрашенный кровью ворот рубашки и отчетливые, пусть и уже белесые следы явно не ликаньих зубов на смуглом предплечье от взгляда Уинтерса не ускользнули. И, сколько бы Карл ни закатывал глаза, заявляя, будто Итану не удалось его достать, тот был совершенно уверен, что этот изначально пиздецки глубокий отпечаток полностью совпадает с рисунком именно Уинтерсовской челюсти. Гордость? Нежелание усугублять и без того винящего себя Итана? Пренебрежение собственным благополучием?       После ухода Хайзенберга на поиски одежды, он, как мог, прислушивался к собственному телу, заодно осмотрев себя со всех сторон, однако новых шрамов или изменений в организме не обнаружил — так что начальная версия, будто Хайзенберг, пользуясь его бессознательным состоянием, вырезал что-нибудь для дальнейших опытов, не подтвердилась. Хотя с Карла бы и впрямь сталось — его жгучее любопытство к Итановой мутации ощущалось настолько плотно, что его, казалось, можно пощупать руками: то, что повергало самого Уинтерса в смутный ужас, Хайзенберга, кажется, приводило в полнейший восторг. Что не мешало ему все это время относиться к мутировавшему Итану, как к полноценному человеку, пожалуй, в степени большей, чем его окружение в последние годы — он, по крайней мере, не считал, что Уинтерсу совершенно не обязательно знать слишком много. В отличие от того же Криса, не нашедшего лишней минуты, чтобы объяснить, что, мать его, происходит и какого черта он разнес ему гостиную, попутно пристрелив ту, кого Итан считал женой. Может, расскажи он все с самого начала, не сидел бы Уинтерс сейчас в окружении чертежей с изображениями напичканных металлоломом трупов! А с другой стороны… Хуй бы Рэдфилд позволил ему влезть в это дело, невзирая на то, что уж кого-кого, а Итана оно касалось настолько непосредственно, насколько вообще возможно!       От скотины Криса мысли Уинтерса упрямо сползли туда, куда он закапываться совсем не хотел — к Мие. Так легко было не думать о постороннем в окружении постоянно пытавшихся прикончить его монстров — все просто, бей или беги. Однако стоило лишь оказаться в покое и безопасности под отдаленный грохот фабричных линий и мерный храп нежданного союзника, как вся та дрянь, которую Итан утрамбовывал в себя поглубже вот уже, признаться, пару лет, полезла наружу, точно тесто из кастрюли в жаркий день.       Сколько на самом деле знала Мия, в то время как Уинтерс торчал у психолога и едва не на стену лез в попытках разобраться в случившемся? Насколько глубоко изначально была посвящена в деятельность Соединений, играя мать Эвелины? Простой исполнитель, не задающий лишних вопросов, или?.. А ведь Итан до сих пор понятия не имел, когда его жена вообще начала на них работать! Все попытки завести разговор натыкались на скупую уклончивость: Мия снисходительно-ласково смотрела на него большими серыми глазами и твердила, что не стоит копаться в прошлом, оно позади и теперь уже совсем не важно. Однако это, черт дери, было охуеть как важно! Вот только для Итана — не для нее. Он всего лишь хотел понимать, на ком именно женат, но Мия терпеть не могла семейных драм — замыкалась и отстранялась, стоило Уинтерсу стать «неудобным», повторяя, что хотя бы дома хочет перевести дух и отойти от проблем, которых ей с головой хватает на работе. После проникновения в истинную суть этой самой работы Итан в последнее охотно верил.       Из памяти гадюкой выполз скрипучий кукольный голосок:       «Она все знала, знала, знала!»       Ему отчаянно, до сведенных пальцев, хотелось верить, будто Донна просто пыталась сломить его волю, готовая сказать что угодно, лишь бы задеть побольнее. Вот только, работая с Эвелиной, проторчав три года у Бейкеров, Мия не могла не понимать, что такое мицелий. Значит, не могла хотя бы не догадываться о возможности того, что Итан заражен — единственную сыворотку он истратил на нее. А из этого логически следовало, что плесень в его крови обязательно повлияет и на будущего ребенка. Тем не менее, она не отказалась от идеи его зачать. Надеялась, что, вопреки всему, обойдется? Или же…       Уинтерс коротко застонал, и, смяв в пальцах лист со своими записями, с силой швырнул в стену, борясь с искушением отправить следом все Карловы папки. Нет, это уже чересчур! Да, Мия, конечно, совершенно не святая, да, занималась очень сомнительными с точки зрения морали и этики вещами, но сговориться с BSAA выносить и родить «особенного» ребенка от зараженного — слишком даже для нее!       «Даже в обмен на прощение прошлых грехов и проведение нас обоих по программе защиты свидетелей?» — пронеслось в голове, и Уинтерс злобно тряхнул ею, будто надеялся физически выкинуть оттуда «лишнюю» мысль.       Мия искренне любила Розу, — она желанный ребенок не только для Итана. И то, что у них в последнее время все как-то не клеилось, равно как и личные Уинтерсовские обиды — не повод подозревать жену в чем-то подобном. Старательно отгоняя мысли о той куче непонятных анализов и обследований, которым Роза за первые полгода подвергалась чаще, чем некоторые люди за всю жизнь, Итан собрал со стола пустые кружки и твердым шагом направился на кухню.

***

      Карлу снилось море — возможно, Карибское, а может и Средиземное, но, главное, теплое. Волны с шелестом накатывали на песчаную косу, неся за собой пенные шлейфы, пахло солью, немного — йодом и чем-то, что Хайзенберг не мог описать иначе как «море всегда так пахнет». Стоя у самой кромки воды, Карл сквозь темные очки щурился на пляшущие по гребням солнечные всполохи, размышляя о том, что Румыния с ее ебучими горами, гребанной сыростью и елками хуевыми, за минувшие десятилетия осточертела ему настолько, что подсознание уже просто отказывается на нее смотреть.       После экспериментов Миранды он всегда с ясностью осознавал собственные сны. От кошмаров это, впрочем, никак не помогало, делая их еще изощренней, поскольку управлять собою он все равно не мог, оставаясь бессловесным пленником собственного тела. Так что хорошая порция авторского Кальвадоса, заменявшая сон беспамятством, давно стала для Хайзенберга доброй традицией. Которой он на этот раз, похоже, пренебрег. Ну, хотя бы показывали что-то приятное — позволявшее расслабленно помечтать, что, как только Матерь подохнет, он свалит из этой дыры куда-нибудь, где тепло, солнечно и, возможно, даже есть море. И никогда в жизни, сколько бы ее ни осталось, больше в Карпаты не вернется. Да и в горы вообще. А, пожалуй, нахуй всю Европу в целом — ничего хорошего он здесь не видел. Так что — обратно в Штаты, а может, в Австралию — тамошние ядовитые твари ему все равно не страшны.       Вытесняя свежие ароматы бриза, в нос ударил тошнотворный запах дыма, который Карл ни с чем бы не спутал — так пахло исключительно горелое мясо. Стало кристально ясно, что море перед ним вовсе не Карибское, а Филиппинское и где-то там, за спиной…       «Просто охуительно», — подумал Хайзенберг. Мог бы — сплюнул прямо в воду.       Все так неплохо складывалось, но нет — после задушевных разговоров с Уинтерсом долбанное бессознательное решило забросить его куда-то под стены нацистского лагеря смерти. Повезло еще, что не внутрь периметра прямо к японским друзьям, которым нынешний мутировавший Карл с великим удовольствием пожал бы горло. А еще лучше — размазал кровавым фаршем по всей территории блядского Кабанатуана.       По ушам резанул гортанный окрик, сменившийся треском автоматной очереди, правый бок обожгло болью — как раз там, где в реальности остался глубокий косой шрам — и Хайзенберг, так и не оглянувшись, рванул вдоль берега, увязая тяжелыми ботинками в мгновенно ставшем слишком зыбучим песке. Сердце натужно колотилось, грозя проломить ребра, по боку стекало обжигающим и липким, лоб покрылся испариной, в горле першило от крематорного, органического дыма.       «И, конечно, не в лес, а, как кретин, по открытому месту, чтобы точно не промахнулись. Попетлял бы хоть для интриги», — оценил собственные действия Карл и открыл глаза ровно в тот момент, когда вполне ожидаемая пуля вгрызлась между ребрами.       Мокрая от пота майка противно липла к телу, подушка валялась на полу, а сам Хайзенберг возлежал чуть ли не поперек койки, неудобно свесившись с нее половиной туловища. В воздухе отчетливо витал запах мяса. Правда, в отличие ото сна, не горелого. — Жрешь мою еду, пока я не вижу? — заходя на кухню «поздоровался» он. — А что для тебя еда? — парировал ссутулившийся над столом Уинтерс. — Спирт, кофеин или сахар? Как ты еще не загнулся с такой диетой… — Мне похуй, я бессмертен. И ты, возможно, тоже, — Хайзенберг подошел к плите и коротко присвистнул. — У меня была кастрюля?       Итан не ответил, сумрачно скребя ложкой по дну миски. — У меня еще и крупа была?! — заглянув внутрь и обнаружив смесь перловой каши с тушенкой, еще сильнее изумился четвертый Лорд. — И даже труп луковицы, настолько древний, что даже уже не вонял, — не поднимая глаз, сообщил Итан. — Инженерное дело ты знаешь, похоже, так же замечательно, как собственную кухню. У тебя в твоих хваленых Двойках потеря напряжения на органику уходит, вот тебе и дифференция входной мощности, не дающая раскрутить оба бура одновременно. А при повышении выходной — они у тебя гореть начинают, даром, что уже мертвые. — Да ты, блядь, мне сейчас просто глаза открыл! А я-то думаю, в чем же дело?! Страдал, рыдал ночами в подушку, но тут пришел охуенно умный Итан и, наконец, пролил свет на тайну, куда девается напряжение на реакторе, — насмешливо-раздраженно протянул Карл. — Теперь давай, расскажи мне, что небо — голубое, вода — мокрая, а Миранда — поехавшая сука. — А что, изоляция — не Лордское дело? — язвительно отозвался Уинтерс. — Да нельзя там через изоляцию заходить, еблан, — грохнув крышкой кастрюли, запальчиво возразил Хайзенберг, сверкая на Итана из полутьмы своими «волчьими» глазами. — Каду-реактор тебе, что — гребанный асинхронный генератор? Ты вообще, чем чертежи читал, жопой? — Составлял ты их жопой, а я-то как раз глазами читал, — не остался в долгу Уинтерс. — Гений ебучий… с запасом терминов орегонского рэднека. — Так, блядь, — неожиданно спокойно сказал четвертый Лорд и, в один шаг преодолев расстояние до стола, плюхнулся напротив подельника. — Что я проспал? — В каком смысле? — немного сбитый с толку переменой тона, сбавил обороты Итан. Карлова непредсказуемость прекрасно заменяла внезапный щелчок по носу. — Да в прямом. Что успело случиться, пока я был в отключке? Надулся, как жаба соломинкой через задницу, того и гляди кусаться начнешь. — Хайзенберг откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Рассказывай давай, Уинтерс.       Итан вперился в четвертого Лорда тяжелым взглядом, в котором читалось желание от души съездить ему по лицу, что вполне соответствовало Уинтерсовскому мироощущению в эту секунду. С какой стати он вообще обязан отчитываться перед едва знакомым мутантом?       «Не обязан, — безжалостно подсказал внутренний голос, — Это всего лишь возможность».       Встрепанный и какой-то помятый со сна Карл в темной майке, открывающей взгляду еще большее количество шрамов, чем обычно, смотрел на него через стол, выжидательно приподняв брови, и молчал, вызывая изумление непонятно откуда прорезавшейся тактичностью. Даже не дымил вечной своей сигарой. Как будто и правда беспокоится.       «Да похуй», — мрачно подумал Итан, вздыхая и никнуще расслабляясь плечами. — Вся эта история с Розой и Мией из головы не идет, — признался он, расстроенно потирая шею. — И, чем больше думаю, тем гаже становится. Донна еще… наговорила всякого. Не могу понять, то ли она мои страхи озвучила, то ли есть в этом какая-то логика, просто я не хочу, чтобы она существовала, понимаешь? — Нихуя не понимаю, — хохотнув, признался Хайзенберг. — Так что, если хочешь знать мое мнение, то давай конкретнее и без херни. — Донна говорила, что Мия знала все с самого начала, — немного помолчав, все-таки решил пояснить Уинтерс, неуверенный, что это вообще хорошая идея, — Про то, что я заражен. — Это как раз очевидно, ковбой. Ты же с ней на одной кухне жрал и в одной постели спал. Думаешь, за пару лет даже обычная домохозяйка не заметит, что муж стал странноват? А Мия твоя, насколько помню досье, в грязно-плесневелых делишках Соединений замазалась по уши, так что простой обывательницей ее не назвать. Да и дуры в таких конторах надолго не задерживаются, у них карьерный рост сразу в могилу. И мутанты сыты, и разговорить уже некого. — Но тогда, получается, она знала и про Розу тоже, — скривившись, продолжил Уинтерс. — Хотя бы догадывалась. Она в женскую консультацию ходила, как на работу! Хоть что-то должно было проявиться. — О-о-о. Гадаешь, в консультацию ли она на самом деле бегала, или прямо в BSAA, да? — дождавшись понурого кивка, Хайзенберг одобрительно улыбнулся. — Рад, что не ошибся и тут — мальчик ты действительно умный. Хоть и подторможенный. Едва ли Миранда подкупила штатного гинеколога, а ведь она откуда-то точно знала, что твоя дочурка — непростой ребенок. Учитывая, что в конторе тебя наебали, сказав, будто ты чист… Да, скорее всего твою Розу в пузе они еще до рождения просветили под всеми углами. И, думаю, уже построили на нее охуенные планы. — Блядь, — горько обронил Итан. — Я не хочу верить, что Мия… Не хочу. Это слишком. А знаешь, что самое поганое? Уже не могу отделаться от мысли, что она забеременеть решила не просто так! И чувствую себя тварью, которая превращает собственную жену в какое-то лживое вселенское зло.       Карл протяжно вздохнул, запрокидывая лицо к темному потолку. Ну и нахера, спрашивается, полез? Мало ему было соплей в лаборатории! Уинтерс смотрел на него глазами собаки, которую отхуярили по хребтине палкой, подставлялся под удар, выворачиваясь собственным уязвимым нутром. И, случись на его месте кто другой, Хайзенберг с удовольствием пнул бы прямо по нему от всей души. Однако Уинтерс все еще был ему нужен, да и… парадоксально не хотелось.       «Сам себя не узнаю», — мысленно съязвил Карл, но вслух сказал совсем другое. — Если бы мне столько пиздели, я бы тоже начал подозревать даже тараканов за плинтусом. Баба твоя врет о важном не впервые, так что кончай ебать себе совесть — имеешь право предполагать и такое. Кто знает, может, даже бьешь точно в цель. А может, все проще. Не думал, что она просто хотела карапуза именно от тебя, и похую ей, заплесневел ты изнутри или нет? Или, что именно это стало условием, чтобы тебя не сгноили в лабораториях с концами? Или то и другое сразу? — Может, — чуть более ободренно согласился Уинтерс, продолжая, тем не менее, с раздражающим лязгом водить ложкой по дну миски.       Хайзенбергу этот скрежет окончательно надоел и он взглядом выдернул пустую посуду у Итана из-под носа, заставив того вздрогнуть. — Если она все еще жива, сам спросишь после радостного воссоединения, — подвел черту под Уинтерсовскими терзаниями Карл, и цинично прибавил: — А, если нет, то вообще уже без разницы. Маленький голосистый результат в ползунках тебя в любом случае устраивает, по каким бы причинам ни родился. Не засирай себе мозги, и мне заодно. Лучше скажи, системник, раз в чертежах разобрался, варианты-то у тебя есть? — Если бы у тебя был с десяток солдат, можно было бы попробовать смонтировать на них аналог УЗА, — Итан почувствовал, что его, как ни странно, действительно отпускает. Он взглянул на миску-перебежчицу, обосновавшуюся возле Карла, вопросительно дернул подбородком и, получив ответный кивок, выбрался из-за стола. Похоже, четвертый Лорд тоже оказался не против разнообразить привычный рацион. Пробираясь к плите Уинтерс легко проехался ладонью вдоль Хайзенберговского плеча в жесте молчаливой благодарности. В том числе и за смену темы. — Но с твоей армией… вряд ли Миранда подождет еще полгода, пока управимся. Так что остается старый добрый «хвост». — Тогда, поздравляю тебя, Итан! — Карл машинально потрогал кожу там, где мгновение назад ее коснулись прохладные пальцы, и торжественно провозгласил: — Это значит, что нам предстоит очень захватывающее занятие, которое мигом отобьет у тебя охоту слишком много думать. — Сказать, что я заинтригован — не сказать ничего, — оглянувшись, слабо, но уже вполне себе живо улыбнулся Уинтерс, перестав, наконец, напоминать непонятно отчего неприятный Карлу сгусток тоски. — И что же мы будем делать?       Хайзенберг оттолкнулся пятками от пола, замер, выдерживая театральную паузу, и сообщил: — Рыться на свалке за фабрикой в поисках хуевой тучи алюминия!