SILBER

*Eos, déesse de l'aube, tombe amoureuse de Titon et demande à Zeus de lui accorder l'immortalité. Zeus l'a rendu immortel, mais, étant un imbécile jaloux, a décidé de ne pas donner à Titon la jeunesse éternelle, alors Titon a vieilli, est tombé dans la démence et a baisé Eos jusqu'à ce qu'elle abandonne et le transforme en sauterelle.

Слово - серебро, а молчание - золото. В их случае молчание непринуждённо, оно не ложится на плечи пластом и не придавливает к земле — сказать просто нечего. Хотя... Может они и говорят, но совершенно не слышат, не слушают или не понимают. Слова не могут выразить столько, сколько собщают прикосновения и поступки. Как бы далеко они не заходили — всё равно вернутся в начало. Да и... Зачем говорить? Можно же лежать на холодном сыром полу в заброшенном здании, едва касаясь друг друга в трепетном жесте мизинцами, и смотреть на звезды через дырявый потолок, потому что подниматься сил нет. Они не говорят друг с другом, просто видятся каждую неделю вечером в пятницу и не предпринимают попыток начать "нормальное" общение. Для чего? Можно ведь разрывать лёгкие и вырывать сердца, а после одним прикосновение, длящимся меньше секунды, прекращать пытку и уходить не прощаясь. Они изъясняются на одном и том же языке, но и слова друг другу не скажут даже под гнётом смерти. Они не в тех отношениях, когда люди "разговаривают" — ещё не дошли до этой стадии и, возможно, не дойдут. Когда-нибудь он скажет этому Накахаре о том, как сильно ненавидит. Ненавидит за медь в волосах, за океаны, в которых нельзя утопиться, за то, что не "его" и не "с ним." Вернее, с ним, но только на заданиях и с пятницы по субботу, но не позже, чем до семи утра. Ненавидит настолько, что хочется привязать к себе и не отпускать никогда. Даже за печеньки. Правда, обещает он это себе уже года четыре, если не больше. Как же прекрасно проснуться на рассвете, когда всё вокруг ещё спит, слушать тишину, дышать ею, утопать в ней, как в детской колыбели. Она чиста, спокойна, невесома. Ощущение полного покоя и умиротворения, и так сладко на душе, хорошо, тихо и славно, что хочется слиться с нею. Это лучший момент, чтобы прислушаться к себе и помечтать обо всём на свете... Накахара всегда встаёт раньше и уходит первым. Совершенно тихо, бесшумно и не оставляет после себя даже воспоминаний, казалось. Но в этот раз, видимо, что-то пошло не так. Чуя уже минут десять пялится на наручники, скрепляющие его руку и руку Дазая. Розовые. С леопардовым принтом. Что? Рыжий точно помнит, что таким образом они вчера точно не развлекались, а Осаму и вовсе выпил пол бутылки виски и уснул. Чуя не считал, что между ними может быть что-то, кроме ненависти. Или кроме того, что они не сговариваясь встречались раз в неделю, выпивали и засыпали на одной кровати или диване... Ну, или на одном коврике—что уж греха таить— и такое случалось. Накахара правда ненавидит Дазая. За то, что он "такой". Даже сам Чуя не может понять, какой смысл он вкладывает в это слово, надеясь, что кто-то когда-то ему объяснит. В комнате всё ещё темно, хотя на часах уже девять. Потом Чуя вспоминает, что уже года три в квартире Дазая часы убегают вперёд на три часа, и понимает—сейчас только шесть. Накахара свободной рукой откинул одеяло и попытался нащупать рядом что-то похожее на ключ (мало ли), но ничего не вышло, а потому он решил, что пора будить Дазая. Он собирается с силами, мыслями и... — Вставай, псина блохастая!—громко говорит Чуя, забирая у этой самой псины одеяло. Шатен нехотя открыл глаза, непонимающим взглядом посмотрел на Чую и лениво перевернулся на другой бок, чем сам же придвинул к себе рыжего. Чуя успел затормозить, но всё-таки заехал коленом по пояснице Дазая и тот протяжно завыл. — Не такого я от тебя ожидал в субботнее утро. — Проскулил шатен, потирая ушибленное место всё же поворачиваяс к Чуе лицом. В голове проносятся цветные мысли-головастики с плакатом, на котором большими кривыми буквами выведено: "А чего ты, собственно, ожидал в это субботненне утро". Тут же мельком летит листовка: "Ничего?.." Он вообще-то не ожидал даже просто увидеть сегодня эту бестию. — Заслужил. — хмурится голубоглазый, совсем не уверен, правда ли он так считает. — И куда ты дел ключ? Дазай молчит меньше минуты, но но терпение уже наколяется. Чуя далеко не спокойный человек, хотя он пытается держать себя в руках. — Какой ключ? — в его глазах танцуют чертята—ему нравится то, что сейчас происходит, и то, что Чуя не скрывая мысленно считает до десяти и выдыхает. — Судя по наручникам— он делает небольшую паузу, во время которой поднимает скованную руку,— розовый. Дазай с секунду смотрит на наручники, на свой болтающуюся руку, потом на Накахару. В его голове бегают мысли-головастики с фотографиями, олицетворяющими отрывки воспоминаний прошлой ночи. Проползают где-то чёрные мыслишки, высказывающие идею того, чтобы сказать медноволосому демону напротив, что они переспали. Идея, конечно, топ. И Дазай даже не против воплотить её (Накахара определённо красив, Осаму не может это отрицать), но Чуя тогда точно с ума сойдёт и его самого сведёт. Потому он просто хлопает себя по лбу, вспомнив что-то конкретное, и заливается хохотом. Чуя смотрит на напарника, совсем не понимает, что происходит, но в голове укореняется мысль дать Дазаю номер хорошего психолога. Нет. Психотерапевт. Мори бы его убил, если бы узнал, что Чуя вновь перепутал эти понятия. Ладно. Мысли снова возвращаются к шатену напротив. Вовремя. Дазай резко затих и посмотрел на Чую самым серьёзным взглядом, который последний когда либо видел на лице напарника. — Его съели—Осаму всё ещё серьёзен, но его глаза блестят, как у маленького ребёнка, которому подарили долгожданную новую игрушку, зрачки немного больше, чем обычно, сбитое дыхание, волосы расстрёпаны... Ему явно весело наблюдать за тем, как бровки рыжего поползли вверх, глаза округлились и сам он весь как-то притух и уже не кажется таким злым, как пару секунд назад. —Кто? —осторожно интересуется Чуя, осознавая и беря на заметку, что после особенно сложных миссий, алкоголь долго не выветривается из аргонизма шатена. Хотя Чуя не отвергает вариант (он почти уверен в этом) того, что Дазай наклюкался уже после того, как Чуя уснул. Но психотерапевт не отменяется. —А-цу-ши! — громко проговорил юный пьяница, выделяя каждый слог, снова улыбается. Похож на солнце. Слишком яркий и какой-то тёплый. Странно и непривычно. —Понятно— на выдохе говорит Чуя, мысленно продумывая дальнейшие действия. Взгляд невольно возвращается на лицо Дазая и, видя непонимание в глазах этого большого ребёнка, рыжий исполнитель продолжает— сейчас он, скорее всего, спит, а будить его нет смысла—Чуя заваливается обратно в кравыть, нащупывая одеяло— да и ты явно не совсем ясно мыслишь, раз тебе и так нормально—он поднимает руку, намекая на яркий аксессуар — потому сейчас — спать, а остальное мы решим, когда ты окончательно протрезвеешь. Чуя натягивает одеяло до головы, полностью скрываясь от взгляда шатена. Не так он хотел проводить свои выходные. Они стоят перед дверью в квартиру, Чуя уже второй раз собирается нажать на кнопку звонка, но осекается, слыша шорох по ту сторону и щелчок замка. Перед ними появляется Ацуши. Лохматый, заспанный, в странной большой пижаме и тапочках-зайчиках. Увидев гостей, тигр просто отходит в сторону, приглашая войти внутрь и закрывая за ними дверь. Он ведёт их через узковатый длинный коридор, мимо гостиной и ещё какой-то комнаты, на кухню. Попутно утверждаясь в своих догадках, но на всякий случай спрашивает причину визита. — Нам нужен ключ. —Чуя расслабленно думает, что сейчас его, наконец, "отклеят" от напарника и он будет свободен, как птичка. — Какой ключ? — Ацуши отвёрнут лицом к плите, расскладывая по тарелкам яичницу, и потому позволяет себе ухмылку. Он знает, зачем этим двоим ключ, но ужасно хочется проучить и подурачить Дазая. Он порачивается к парням— этот что-ли? —он указывает головой в сторону наручников. Чуя кивает в знак правильности домысла. С того момента, как он проснулся, прошло не более двух часов, но он уже невероятно устал. Рыжий пытался вытянуть из Дазая хоть слово, хоть что-то, но тот на всё отвечает, что не помнит и жалуется на больные голову и поясницу: "Болит так, будто меня имели семеро". Говорить о том, что любые бытовые дела становятся адом — это ничего не говорить. Это правда сложно, когда ты правша, а твоя правая рука не имеет возможности двигаться так, чтобы не тащить за собой руку того человека, который теперь без тебя и в туалет сходить не может... Боже.. — Ну, так он не у меня, а у Акутагавы. Взгляд Чуи становится стеклянным, нечитаемым почти. Дазай же немного наклоняет голову в бок, становясь похожим на птицу. Голубь. —У Акутагавы? — Осаму приподнимает брови и улыбается. Чуя смотрит на кареглазаго, потом переводит взгляна на тигра. Ему всё вполне понятно. Ацуши отвернулся, но было прекрасно видно, как покраснели кончики ушей. Тигр заваривает чай, похоже, клубничный, ставит кружки на стол и сам тоже садится. —Приятного аппетита — говорит он и берёт вилку. —А почему он, собственно, у Акутагавы? — спрашивает Чуя, пытаясь есть, держа вилку в левой руке. Правда говоря, у него ужасно выходит. Осаму почти радуется этому, хатя, если честно, он и сам не понимает, чем это вызвано. —Дазай-сан вчера в первом часу ночи притопал ко мне домой и на пороге встретился с Акутагавой, так как тот пошёл открывать. —А можно чуть подробнее? — с улыбкой просит Дазай— я просто ничего почти и не помню, кроме того, что вроде говорил Чуе о том, что ты съел этот ключ. Ацуши сначала пристально смотрит на Дазая, а потом переводит взгляд в тарелку. Чуя всё ещё пытается поесть, с каждой неудачной попыткой всё больше раздражаясь. Осаму, видя, что у рыжика ничего не выходит, решает помочь и забирает у того вилку, берёт ей кусочек яичницы и подносит ко рту Накахары. Чуя, понимая, что другого выхода нет, сдаётся и принимает помощь, но всё же не удерживается от того, чтобы посмотреть на Дазая, как на проигравшего. Последний точно не понял, за что это он удостоился такого отношения. Ацуши наблюдает за ними с какой-то понимающий полуулыбкой. —Дазай-сан отдал мне ключ, сказав спрятать его в проверенное место, а лучше съесть. Есть его я, понятное дело, не стану, потому просто отдал его Акутагаве, попросив сделать с ним что-нибудь, но не выбрасывать и не уничтожать. — Ацуши говорил совершенно спокойно, думая о чём-то своём и находясь не здесь, пока один из старших внимательно слушал и составлял план дальнейших действий, а второй пытался переварить тот факт, что эти двое (его подопечные) вообще-то общаются в нерабочее время. Мысли-головастики, пеобретая вырвиглазно розовый оттенок, упорно отказались от принятия и все вместе мотают головками из стороны в сторону. Дазай скармливал Чуе последний кусочек яичницы, когда на телефон последнего пришло сообщение. Голубоглазый достал телефон левой рукой, чуть не уронив его и выкинув пару матов на русском. — От босса— лаконично отзывается он на вопросительный взглад напарника. — Что пишет? — Нужно не позже, чем через два часа быть у него в кабинете. — Понятно. Придётся идти вместе. —Ну, естественно — голубоглазый пожимает плечами и убирает телефон на место, чуть снова не роняя его и шипя— до квартиры Акутагавы отсюда почти три часа. — Акутагавы сегодня должен был ехать в соседний город— невинно сообщает светловолосый мальчишка и растягивает губы в улыбку. Медные пряди немного покачиваются и их обладатель смотрит на тигра самым печальным взглядом, который только можно представить. — Простите, Накахара-сан! — Ацуши вертикально складывает ладони— Это должна была быть месть для Дазай-сана. Тут Дазай в шоке округляет глаза и вопросительно поднимает брови. Жёлтый головастик носится с баннером: "Кто бы мог подумать, что мой сын окажется предателем..." "Он же не наш сын" — фиолетовая мысль с кружкой кофе и огромными кругами под глазами-бусинками. "А мы можем его усыновить?" "Я не готов.." "Его же Куникида опекает." "Это кто?" "Это тот челик с блокнотиком и чрезмерным перефекционизмом. " "Жаль парня.." "Да..." "Пизда." От бессмысленных разговоров своих же мыслей Дазай отвлекается на кажущийся более интересным монолог Ацуши, который жалуется Чуе на самого шатена. Становится немного скучно. — И всё же.. Из-за чего ты мне хотел подлянку устроить? Ацуши-кун? — Ты шаришься по улице в час ночи! Я понимаю, что ты опасный мафиози, но это не даёт тебе права подвергать себя опасности а нерабочее время. Так ещё и честных людей отвлекает! — парень многозначительно смотрит на старших. Они оба немного краснеют, не каждый день люди так откровенно говорят о своей личной жизни, переглядываются и снова смотрят на светловолосого,глаза которого тут же округляются и сам он становится больше похожим на банку кетчупа. — Ну, нет! Нет! — он закрывает лицо руками— Мы в консоль играли... —Смотрю на банку, а в голове обезьянка—тихонько шепчет Дазай, из-за чего Чуя чуть не поперхнулся чаем, и продолжает уже в голос— у тебя же нет консоли. — Рюноске свою притащил—отзывается что-то похожее на Ацуши. — Рюноске?—тут Чуя действительно выпал. Людей, которые так могут называть Акутагаву, можно пересчитать по пальцам одной руки. А из тех, кто остался в живых, после подобного трюка, можно назвать только Дазая. Но даже он вспоминает сейчас, как этот самый Рюноске укусил его за попытку назвать именно так. — Рюноске? —Дазай округляет глаза и как-то гаденько улыбается, производя впечатление, будто он уже что-то задумал. Что-то придумать за такое время возможно только вл время экстренной ситуации, как ни странно. Дазай не уверен, что сейчас именно такая ситуация, потому он отбрасывает всех чудных головастиков и подпирает голову свободной рукой. — Так. — светловолосый делает глубокий вдох— Хватит. —на выдохе. Смотреть за реакцией Ацуши не настолько интересно, как смотреть на любые эмоции Чуи, но тоже сойдёт. Несмотря на то, что раньше они почти не общались, они часто виделись и Дазай тайком наблюдал за рыжим. Порой это было невероятно интересно, особенно в то время, когда Чуя сам начинал понимать свои чувства, используя подушку и зеркало в качестве психологов. Нет, в офиссе есть психологи, но доверять им свои реальные мысли — это хардкор, подписание смертного приговора. Когда Чуе было пятнадцать, Дазай гораздо чаще проводил с ним время в силу того, что они были вместо буквально везде из-за "экстренного инцидента с Чёрной вдовой" и приказов босса. —А если я спрошу, чем вы занимались этой ночью? —Ацуши корчит недовольную мину и типо грозно смотрит на старших. — Спали. — Чуя отпивает немного чая из кружки с розовыми цветочками— Ну, я спал. Чем занималась эта рыбка — мне самому интересно. — А я не помню— Дазай улыбается теперь немного ванильно, но не похоже, что не по-настоящему, и разводит в сторону одной рукой; второй пытается взять Чую за руку. Глупое и навязчивое желание не даст ему покоя, если он хотя бы не попытается его воплотить. Глупое и н навязчивое желание — не более. Ацуши думает о "рыбке" и о том, значит ли это слово обзывательство или Накахара-сан так просто называет своего напарника. Учитывая то, сколько раз Дазай пытался утопиться только на памяти самого Ацуши, а они не то чтобы прям давно знакомы, второй вариант был бы максимально символичным. — Допустим. Но вам, Дазай-сан, я не особо верю — на это Чуя всеми силами старается сдержать победную улыбку, а Дазай закатывает глаза. Здесь становится немного скучно. Больше им здесь делать нечего и головастики в голове Дазая вытащили плакат " Спасибо этому дому, пойдём к другому", а следом пробегает чёрная мысль в футболочке с принтом "Нафаня! НАФАНЯ!". Решив сразу ехать к боссу, парни вызвали такси и, кинув что-то Ацуши на прощание, покинули квартиру тигра. Ждать машину на улице — это не плохо. Только вот никто не учитывал, что людей на улице сейчас немало и каждому второму очень любопытно поразглядывать парочку придурков, которые разгуливают по городу в розовых наручниках, предназначенных явно не для этого. Дазаю-то нормально — он может просто переключить своё внимание на что-то другое и не зацикливаться. Хотя, скорее всего, он даже не задумается о людях вокруг, что тут же подтверждается новой попыткой взять за руку рыжика. Зато Чуе внимание незнакомых людей вот вообще не нравится и он смотрит на них "этим своим взглядом", старается думать о чем-то нужном и правильном. Вот, наконец, подъезжает такси и пытка заканчивается, когда парни залезают на заднее сиденье. Водитель ничего не спрашивает, лишь уголки его губ немного приподнимаются, он, видно, уже привык к странным клиентам. Кто знает, кого он возил вообще... Чуя мысленно говорит ему спасибо и погружается в свои мысли о чём угодно. По улицам толпы прохожих, похожих друг на друга и при том завораживающих своими разнообразием и показной индивидуальностью. Странные яркие подростки, хотя Чуя, наверное, и сам спокойно сойдёт за такого подростка, и уже якобы повзрослевшие студенты, говорящие о смысле жизни и времени, жалующиеся на отсутствие последнего и денег. Длительные периоды безвременья, так прозвали время между окончанием одних курсов и началом других, обычно уходили на переезды в метро и прочем городском транспорте. От скуки и нежелания в сотый раз повторять в голове давно вызубренный материал, начинаешь поневоле замечать разные ситуации. В письменном виде текст может потерять то содержание, которое закладывалось автором. В прямой же беседе люди пусть теми же словами, но более точно передают то, что имеют в виду – они создают для этого условия, как-то: интонация, построение речи, вопросы собеседника (обратная связь), дополнительные объяснения, которые могут иметь место. Кроме того, при чтении человек может что-либо упустить куда с большей вероятностью, чем при личной беседе. Хотя и у чтения есть свои положительные стороны, например можно дважды прочитать какой-либо отрывок. Внутреннее понимание смысла жизни человека и человечества – это его подсознательное осознание, то есть знаешь его, но объяснить, в чем он, не можешь. И Чуя не может этого сделать до сих пор. Те фразы, тезисы, формулировки, которые он использует при каком-то изложении крайне просты и не отражают глубины и масштабности самого понятия смысла жизни. Смешно, но есть все же на свете вещи, необъяснимые словами. Чуя замечает стеклянный взгляд Дазая, направленный в окно на вывеску какой-то среднестатистической пекарни. Обычная вывеска с солнцем и облаками, которая по замыслу дизайнера должна отражать название и атмосферу заведения. — Ты чего? —Чуя сам не ожидал, что заговорит первым, но что сделано, то сделано, и обратно перемотать он не может, потому просто смиряется с мыслью, что, возможно, напарник сможет рассказать что-то интересное или, на худой конец, просто отмахнётся от него. В глазах Дазая всегда сложно, что-то прочитать, а словам и вовсе верить не хочется, но сегодня всё идёт не так, как обычно и во взгладе мелькает что-то. Что-то, что не подлежит пониманию, потому что не ассоциируется с шатеном, или потому что такого Чуя в чужих глазах никогда не видел. — Просто кое-что вспомнил— пожимает плечами Осаму, но не отворачивается и смотрит в голубые льды напротив, ловя себя на мысли, что пробовать топиться он больше не станет. Чуя просто смотрит в ответ. Он, честно, надеялся, что ему просто не ответят и всё сумасшествие на том и закончится. —Даже не спросишь? — шатен лукаво улыбается и приподнимает брови, а мысли в его голове пляшут факелами. — Нет. — как отрезал — если захочешь, то и сам расскажешь. — А если не захочу? — Значит, мне знать и не нужно. Да и зачем мне это? Вопрос риторический. Дазай оставляет его без ответа и отворачивается к окну, продолжая пялиться на проезжающие мимо, здания, машины, людей. Последние кажутся ему маленькими, похожими на букашек, суетными. Мелочи... Мелочи... Они правят всем. Абсолютно всем. Если хоть один аккорд не сыграть в мелодии, она утратит свою целостность. Одно ранящее слово, брошенное в сердцах, выжжет на вашем сердце бурый рубец, один предательский поступок разрушит незыблемое чувство доверия, одна маленькая ложь способна пронзить душу любящего вас человека своей ядовитой стрелой. И что бы вы не делали после, это уже никуда не денется, потому что нельзя борозду боли засеять семенами счастья. Они едут в полной тишине пару минут и Дазаю становится скучно от созерцания людей на улице и поворачивается к человеку рядом. Что бы там сам рыжик о самом себе не кричал в подушку, но Дазай действительно никогда не видел никого, более человечного, чем Чуя. Даже учитывая то, каким он его видел порой. — Просто вспомнил — тихо подаёт голос шатен, будто водителю есть до этого дело — как когда-то, когда я был младше, ещё до твоего прихода, Мори рассказывал мне легенды. Он тогда сильно увлекался этим. Я запомнил только легенду о солнечном принце из страны льда. Что за глупость... Что это.. — Мори-сан рассказывал тебе сказки? — Чуя удивлён, но момент с "до твоего прихода" ему пришлось специально отметать в сторону. Ему не кажется, что напарник хотел его задеть.

Чуе тогда было пятнадцать. Он очнулся в белой полате, а рядом сидели женщина и мужчина. Они о чём-то переговаривались, но из-за боли в голове, отдающей во все кости, он совсем не мог сконцентрироваться. Пытаясь понять, где он находится и что происходит, ведь это совсем не похоже на лабораторию или что-то в этом духе. Осознание того, что помнит он то место только глазами семилетнего ребёнка, кольнуло тонкой иглой где-то в подсознании и заставило напрячь мозг для получения хоть каких-то воспоминаний за последние восем лет. Всё тщетно. Он осознаёт себя как подростка, помнит всё, что вроде как надо помнить о себе и даже школьную программу, но восемь лет событий будто стёрли ластиком с листа его жизни.

Знакомые незнакомые лица мельтешат вокруг, пытаясь понять, что с ним и выспрашивают его имя, хотя они ведь точно знают, как его зовут. Почему они обеспокоены исчезновением каких-то даров и что вообще происходит...

К нему подходит какой-то парень его возраста и кладёт руку на плечо, говоря: "Ты хорошо поработал, Чуя". Это последнее, что он видит, перед тем, как снова закрыть глаза.

Ощущение времени и людей рядом не исчезает даже во сне. Он хорошо слышит и понимает, что происходит вокруг.

В любом случае, Чуя действительно удивлён. Он бы никогда не подумал, что человек, который дня три назад при нём наживую вырезал почку у какого-то неугодного за то, что последний дал ложную иформацию о месте нахождения главы Тойшена, будет рассказывать ребёнку добрые истории, но позже слелает этого ребёнка своей "правой рукой". — Не сказки, а легенды— Дазай прикрывает рот рукой, скрывая улыбку, и щурится. Чуя закатывает глаза и растягивает губы в усмешке. Не всё встаёт на место, а значит, этого объяснения недостаточно. — Ты душнишь. — Голубые глаза сверкают, в них пляшут чертята, правда, в этот раз они танцуют вальс, может полонез, но не чечётку, как обычно. Лёд завораживает и Дазаю это нравится, а Чуя продолжает — у легенд тоже бывают хорошие концы. — Только не в тех, что мне рассказывал Мори — он корчит такое лицо, будто это само собой разумеющееся, усмехается и отворачивается — в его историях всегда всё ужасно. Если герой умер, то это даже хорошо. Но смерти были всегда: или главный герой, или все, кто ему дорог. Чуя смотрит в затылок шатена, а тот наблюдает за ним в отражении. Помимо взгляда Дазая, Чуя кожей ощущает внимание кого-то чужого. Черти притихли и разделились на два фронта: одни слушают, что же ещё скажет эта рыба, а другие разбирают непонятные ощущения. Дазай отметит красным этот день в календаре, как праздник. В глазах напарника он видит заинтересованность. Удивительно. Это его маленькая победа, которой он даже немного любуется. Лет с пятнадцати не видел этого так отчётливо. —Ну, так что там с тем принцем?— спрашивает Накахара, понимая, что пока Дазая не спросишь — Дазай не расскажет. Вроде хочется и помучить рыжика, побесить, но и не хочется. Он сдаётся. — Он тоже умер— говорит Дазай и продолжает наблюдать за собеседником в отражении. Чуя приподнимает брови — ему нужно знать больше. Боже, что сегодня за день... — Он обнял солнце и сгорел. — Дазай не любит эту историю, но помнит её из-за самого хорошего, по его мнению, конца среди других легенд. Он улыбается так, будто хочет растопить снег во всей Сибири в середине января за три минуты. Тепло. Ой, нет, жарко... — Я не понял. — Честно признаётся Чуя и поджимает губы. Со стороны Дазая слышится смешок. Глупая рыба. — Кто бы сомневался — улыбается Дазай привычно, немного гаденько и нахально. Чуя закатывает глаза. — Ты слишком много говоришь сегодня— выдаёт рыжик неожиданно даже для самого себя. Водитель косится на них в зеркало и улыбается. Тёмные пряди падают на лицо, откидывая тень так, что цвета глаз не видно, но Чуя уверен, что они такие же, как и у него самого. Он не то, чтобы привлекательный, но и уродом его никто не назовёт. Странный — самое правильное описание, которое можно подобрать. Чуя почти неосознанно подмечает все детели внешности человека, стараясь запомнить как можно больше. Он не пялится в открытую, даже мельком не смотрит на водителя. Всё даётся с опытом. Он повторял подобное сотни раз, если не больше. —Ты тоже— Осаму слова Чуи не задевают. На правду не обижаются, как говорил его русский знакомый, который постоянно творит странные вещи (чего стоят одни только "пирожки"). — И не поспоришь — отзывается Чуя. В машине повисает пауза, нарушать которую никто не торопится.

Дазай ждёт. В тёмной комнате нет ничего, за что можно зацепиться хотя бы глазами. Он уверен, что всё, что он сейчас видит — это сон, который он видел много раз и до этого. Дазай уже не боится так, как в первый раз. И хотя ничего "ужасного" по мнению большинства людей тут не происходит(это ведь всего лишь сон, кому не снятся кошмары), его всегда сковывает ощущение непринятия, будто он находится не в своём теле, осязаемый липкий страх или даже ужас. Парень точно знает, что должно происходить дальше.

Или входит мужчина, держа сразу в обеих руках серебристый чемоданчик, что даёт основание сделать выводы об увесистости этого предмета. Он молча достаёт оттуда футляры разнах размеров и раскладывает их с хирургически точными движениями, перед этим зажигая над столом лампу. Последним, что он вытащит, станет топор. Красивый, с чистым лезвием, и явно любимый свои хозяином.

"Можно начинать готовиться" - говорит мужчина и, хотя лица его Дазай так и не смог рассмотреть, но уверен, что тот противно улыбается.

"Всегда готов"—думает.

Мужчина скрывается во тьме и через секунду Дазай ощущает его присутствие за своей спиной, чувствует движения рук, завязывающих повязку на его глазах. Резкая боль отзывается в всём теле, Дазай не может пошевелиться, осознавая и слыша, как лезвие буквально прокручивают в его глазнице...

Или вдруг появляется загадочная дама, одетая в бархатную мантию с бесконечным шлейфом из ароматного шоколада. Шагов её не разобрать, хотя бы потому, что она и не идёт вовсе — она плывёт. Её глаза, единственное, что можно рассмотреть в полумраке, не излучают ничего. Она включает радио где-то позади него и тихонько подпевает.

Нет абсолютно равнодушных к звукам. Есть те, в чьей жизни звук, как камертон движения, как трепетное прикосновение к крылышкам бабочки или легкое дуновение от взмаха ресниц…

Из широких рукавов дама достаёт золотые иглы, а Дазая снова сковывает. В этот раз глаза ему никто не завязывает, потому он и не отрывает взгляда, пока женщина вставляет иглы ему под ногти и напевает...