Мне это не нравится

Камера лежала между керосиновой лампой, доставшейся ей от бабушки, и стопкой модных журналов, вышедших из моды, однако, уже лет сорок назад. Она бросила её сюда поспешно, бросила примерно час назад. Ушла, но, конечно, однажды вернулась бы. На пленке много страшных слов. Её руки уже почти покрылись морщинами и, наверняка, они бы дрожали, когда б она листала архив видео. Её дом кирпичный. Двухэтажный. Доставшийся ей от брата мужа. Старая карга довольно бурно прожила свою молодость. Дом этот, когда-то роскошный, сейчас светил протекающей крышей. Ветер задувал словно бы из самих стен, но фарфоровая посуда в шкафу стоила не меньше её зарплаты за месяц. Камера лежала в подвале - в её личной кладовке. На камере - лицо одного из её учеников. То, что могло его уничтожить.  Рэй был паинькой. Всю свою жизнь. День за днем, ни лишнего слова ни лишнего шага. Лет до пятнадцати Рэй не матерился. Ругался словами «идиот», «придурок» и «даун». Решал уроки на хорошие оценки, гулял до положенного времени и, хоть и без особого успеха, занимался шахматами. До двенадцати лет ходит в музыкальную секцию. Мучал скрипку или позволял скрипке мучать себя. Любое право на выбор ему приходилось доказывать и обосновывать. Без криков и истерик, но и не по обычному «хочу/не хочу». На Рэя поднимали руку. Раза четыре. Может, раз шесть. Он не считал, что это было слишком жестоко, но больно было. Он не считал эту историю частой, но она врезалась в память каждый раз. И тем ни менее, его нельзя было назвать травмированный. Детство его нельзя было назвать плохим. Оно было скорей… спокойным. Он бросил музыкальную секцию. Он отвоевал право не заниматься тем, что не интересовало его.  Но это не сделало его менее паинькой.  Чувство протеста бурлило изнутри, снедало его. Так хотелось делать назло… Так хотелось просто жить… Но протест так и гас внутри. Его каждый раз заливало ответственностью.  К семнадцати годам он учился уже на «удовлетворительно». По ночам читал комиксы и представлял себя не Джокером - может, его несуществующим, но очень верным и горячо любимым другом. Торо в действительности был за все хорошее против всего плохого и он хотел бы быть таким дальше, если б не думал, что все это - его собственная бесхарактерность при сурово-военном порядке родительского дома.  Родители не были в разводе. Его любили. Его мать была прекрасной, хорошей женщиной. Требовательной женщиной. Его отец был строг и суров, но лишь потому, что думал, что сумеет отгородить сына от ошибок и жестокости. У Рэя не было братьев и сестер, у него была семья, в которой он ощущал себя чужим потому что его действительно любящие взрослые так и не смогли стать ему домом. Они просто не умели быть семьей. Не умели разговаривать. Не умели проявлять чувства. И он правда очень сильно любил их. Любил их, наверное, практически так же, как они любили его. Но, кажется, больше всего он любил их на расстоянии.  Рэй не считал себя недолюбленным. В нем не было обиды на родителей, - так он думал. И все же стабильно раз в месяц просто захлебывался протестом. Захлебывался потому что всё-таки был обижен. Обижен и благодарен им одновременно. Он выбрал не тот вуз, что хотели они. Выбрал не то направление. Он чувствовал себя преступником и был горд этим. Он был хорошим. Хорошим до глубины души. Он был спокойным обычно, легким на подъем, но замкнутым иногда, интровертом. Он был громким, а волосы его летали облаком, и сам он был словно облако. Он не хотел никому зла и не хотел седых волос на голову семьи. Он поступил, куда хотел, хотя у него изначально не было грандиозных планов на поступление. Рутгер показался ему комфортным вариантом. Это близко и его точно возьмут. Сюда будут ходить те же люди, что ходили по улицам, на которых он рос. Здесь будет стабильно и жизнь будет течь размеренно. Бесстрастно и тихо. Он взбунтовался в выборе вуза. Так он думал. Но его родители с самого начала сказали, что не будут его отговаривать. Они сказали, что это его жизнь, но они не очень довольны её результатами. Рэя эта формулировка позабавила. Где мы? Что за поэтапное измерение качества подвигов на количество времени? Рэй был паинькой по характеру, по доброте душевной, по поцелуям мамы в лобик, когда он был ещё маленьким. По добрым, но серьезным наставлениям отца. Он был паинькой потому что его запугали уголовным кодексом, эфемерными санкциями. Он был от природы крайне любопытной паинькой. И он взял камеру Фрэнка. Он взял камеру не думая, потому что Джерард каждый раз забирал вещи Фрэнка без разрешения и Рэй ловил в дыхании если не одобрение, то явное отсутствие реакции со стороны Фрэнка. Он взял его камеру, до этого выбрав его в друзья, любезно предупредив о начале этой самой дружбы: просто поставив перед фактом. На самом деле, самым большим протестом для Рэя определенно стал сам Фрэнк. Дружба с Фрэнком. С татуированным, пирсингованным барменом. Ох, мама, не горюй, умоляю тебя. Он Рэю определенно нравился. Нравился своим подходом через «все равно», нравился в своей решительности, будь то новая татуировка или из ниоткуда взявшийся спор на дурацкие ставки. Фрэнк для Рэя был чем-то вроде коуча, личного наставника, путеводной звезды. Рэй фанател от тандема Фрэнка и Натали, фанател от привычки Айеро пренебрегать своим здоровьем, фанател от того, насколько они двое были разными. Он фанател, возможно, потому и взял эту несчастную камеру. Создал своему кумиру лишних проблем.  Рэй был паинькой. Всю свою жизнь. Он не встречался с девушками, да и они его, сказать честно, мало волновали. Он не играл в мужа и жену с девочками в садике. Он никогда не курил до знакомства с Айеро. Никогда не пробовал траву. Он не был на вечерниках, не ходил в бары, не любил клубы, ни разу не напивался. Такой вот хороший Рэй Торо. Такой вот хороший Рэй Торо отдает камеру Фрэнка на съедение сумке миссис Марч. Такой вот хороший Рэй Торо орет на неё матом, она смотрит на него исподлобья, трясясь от злости, грозясь отчислить - поднять этот вопрос в деканате и настаивать на том, чтобы ни в один приличный вуз этого молодого человека не взяли. Такой вот хороший Рэй Торо рисует баллончиками на кабинках от злости (из чувства протеста протеста протеста протеста протеста). Такой вот хороший Рэй бегает по зданию, отвлекая охрану. Такой вот хороший Рэй Торо… Такой вот хороший Рэй Торо знакомится с братом Джерарда Уэя. До этого он даже не знал, что у него есть брат.  Такой вот хороший Рэй Торо не может понять, откуда в нем столько воодушевления… ровно тогда, когда напротив него стоит буквально незнакомый ему человек.  Такой вот хороший Рэй Торо болтает ему без умолку, а после, в общаге, обдумывает все и боится, боится, ещё раз боится, а потом корит себя, много, страшно, постоянно. И опять боится. И испытывает чувство стыда, и бесконечно думает, как теперь быть, чтоб не пришлось объяснять родителям, почему он может быть отчислен… Как теперь быть, чтобы не вылететь из Рутгера раз и навсегда. Как вернуть Фрэнку камеру… Такой вот хороший Рэй Торо, засыпая, думает о том, что в Джерарде Уэйе и в Майке Уэйе нет совершенно ничего общего.  Такой вот хороший Рэй Торо, обнимая подушку, читает сообщение, и, с сияющими глазами, на время откладывает свои проблемы… Он соглашается встретиться с ним. Выпить. С какой-то стороны это ведь было приятное знакомство, не правда ли?