Мне это не нравится

Сквозь сон моих волос кто-то касается. Я чувствую чьи-то пальцы. Пальцы, водящие по коже головы, так легко, почти невесомо, чтоб не разбудить, но я просыпаюсь. Только не подавая виду. Я просыпаюсь, но не открываю глаза. Чужая рука в волосах, я слышу чье-то дыхание рядом. Я знаю, кто это. Мне хочется повернуться и послать его, высказать ему все, что я думаю, но по телу мурашки. Мне хочется, чтоб он не убирал руку. Мне сонно. Мне больно. Мне глупо тепло. Чего я хочу в итоге? Я морщусь. Не хочу, чтоб он убирал руку, не хочу выяснять отношения, не хочу говорить, - хочу чтоб он передал мне мысль, чтоб в комнате полная тишина, но так, чтоб я понял. Хочу объяснений. Не хочу спрашивать. Я морщусь и поворачиваюсь лицом к нему. За дешевыми шторами - луна. Такая, что силуэты отчетливо видно, и я вижу его черной фигурой. Знакомой атмосферой. Я поворачиваюсь к нему и его рука с моих волос перемещается куда-то ко мне на щеку. Я не могу говорить. Я не хочу говорить. Внутри колет электрическим током и почему-то все ещё мучительно больно, хотя странно тепло. Он смотрит на меня и почти не двигается. Я не вижу его лица. Здесь слишком темно. А все, что я хочу видеть сейчас - его глаза. Его взгляд. О чем он думает? Я почти боюсь его. И ритм сердца немного сбивается. Его ладонь на моей щеке, и он водит по ней большим пальцем. Что ты делаешь? Чего ты хочешь? Внутри - каша. В голове каша, в сердце погром. Что происходит и зачем? Почему? Я весь состою из вопросов.  Не хочу, чтоб он отпускал меня. Хочу получить ответы. И привстаю. Сажусь на кровати, и он убирает руку, и я уже проклинаю себя за это. Я хочу спросить его, давно ли он пришел. Я хочу задать ему миллион вопросов, но я устал. И падаю головой на его плечо. Оттолкнет. Он отталкивал даже мой взгляд последнее время.  Но его ладонь ложится на мой затылок. Опять зарывается в волосы. Греет. Я чувствую его дыхание - он касается кончиком носа моей головы, вдыхает запах моего шампуня, а я чувствую себя дома и терплю ураган внутри, по телу пробегают мурашки, а я уже в панике от предстоящей серотониновой ямы. Твою мать. А что я вообще к нему чувствую? Может быть, мы уже дадим этому какое-то название? Что происходит? Я чувствую его рядом, он теплый, а у меня в голове вата. Глаза. Увидеть его глаза, разглядеть в темноте. Я поднимаю взгляд, поднимаю голову вверх, к нему… Я утыкаюсь носом в его нос. Он обнимает меня одной рукой, сидя на моей кровати и вокруг темнота, а внутри меня апокалипсис, и я испуганно застываю на месте, а вместе с тем застывает и все внутри меня. Это болезненное напряжение, когда страшно даже вздохнуть и его губы совсем близко, и в его праве меня оттолкнуть, передумать, встать, уйти (к Натали), и эта мысль топит тоской, болью, и я опускаю взгляд, несильно опускаю голову, теперь - чтоб не разглядеть его взгляд в темноте даже случайно. Даже если получится.  Он тянется ко мне второй рукой. Мне опять больно. Он тянется ко мне второй рукой, двумя пальцами поднимая мою голову за подбородок. Все так же обнимая меня. И я готов сдохнуть. Во мне слишком много всего, я слишком взрослый мальчик для таких эмоций, я их не выношу, я их не вывожу, их слишком много, я с ними не справляюсь, я плавлюсь. Мне больно и странным (но приятным) током колотит изнутри, мне безумно тепло. Тепло и… страшно? Меня пробирает по молекулам, меня разбирает по частям. Он поднимает мою голову - тоже чтоб посмотреть в глаза? Поднимает мою голову, целует, и губы у него сухие, а мне не хватает дыхания с первой секунды, с первого прикосновения. Меня обдает волной тока и кажется, это больше, чем нужно чувствовать в целом.  Я чувствую что-то к Фрэнку Айеро.  Он целует меня. Я просыпаюсь.  Я просыпаюсь и не могу отдышаться. Я просыпаюсь и голова все ещё идёт кругом, я помню все посекундно. Мое подсознание ошиблась? Я просыпаюсь и… какого черта? Мне думать об этом и принимать это ещё неделю минимум, как же все сложно… Он так же целует Нат?  Он стоит напротив моей кровати. Смотрит на меня чуть ли не со страхом в глазах.  – Плохой сон? - Я понял, что слишком резко сел, как проснулся. Понял, что мог напугать его. Как мне с ним разговаривать? Что делать? Что сказать? «Привет»? Что это было? Взгляд упал на его губы. Твою ж мать, господи ты боже… И залило горечью, за секунду опустошило. К черту такие сны. К черту Фрэнка Айеро. – Джи?.. – Если я попрошу тебя меня обнять - ты от меня съедешь? - Он замолк и застыл. Я видел силуэт. Мне было жаль, что я не видел его взгляда почти так же, как я жалел об этом в начале сна. Он постоял так с минуту, не шевелясь. Ну или мне так казалось. Время растянулось будто бы, я ждал хотя бы шороха.  – У тебя все в порядке?.. – Как у любого тактильного человека. - Соврал.  – Лечись, Джи. - Мне захотелось придушить себя же нахрен. Да. Желание было достаточным. Но он сказал это как-то горько (или я хотел это так слышать).  – Где ты был? - Один вопрос. Один вопрос и я ложусь спать. Ложусь спать, а завтра ищу, куда переехать, и начинаю лечиться. Клеить себе на душу пластыри. Черт, почему я?.. Я… И всё-таки вот, что я чувствовал к нему все это время, господи мой, я не буду давать этому чертово определение, твою мать… Почему он?.. – На работе. - Полночи работал он, на остальную половину его подменяли. Это должно было работать так. Должно было работать в идеальном мире, в котором он был моим другом и в котором не врал.  – Ты не работаешь на баре. - Он напряженно умолк. Я ждал хоть чего-нибудь.  – И чем я, по-твоему, зарабатываю?  – Не знаю, но точно не баром. Я был там сегодня. Уже… вчера. – Ты же не пьешь.  – Теперь бухаю. - Мне вдруг резко стало достаточно обидно, достаточно безнадежно и безысходно, чтоб творить неуместную дичь, о которой я буду жалеть под утро. - Ты же в курсе, что мы с тобой никакие нахрен не друзья, да?  – В чем дело? – В том, что мне, Фрэнк, можно было не врать. - Достаточно. Больно. Интересно даже… Столько эмоций мне доставлял... Обогащал мой внутренний мир. Страданиями. Нужно было купить снотворное. Только бы вот такие сны больше не снились… – Я перешел в другой. Нужно отчитываться? - Ууу, все. Это хуже. Хуже, чем я ожидал, более терпко, сильнее ранит. Нам надо прощаться и разъезжаться - это до слез. До шедевров живописи. Я слишком. Хотел. Уснуть.  – Не строй из меня идиота. - И, кажется, это прозвучало болезненно. Кажется, по тишине голоса, по интонации все было понятно. Хорошо, что я не видел его взгляд. Меня разрывало.  Я пережил следующий день, забив нахрен на Рутгер. Я провалялся в постели до двенадцати, много курил и пачкал холсты. Я поступил не туда, куда надо было. Очевидно. Карандаши ранили холст, как ранили душу слова. Масло пахло по-родному, залечивало раны, и было больно писать. Каждый мазок заживлял, словно причиняя ещё больше боли. Каждый мазок давался словно лезвием по телу. Как так? Этого не было. Черт возьми, ещё неделю назад этой хрени не было. Честно. Я чувствовал по-другому.  Я очень не хотел называть вещи своими именами и просто чертовски боялся каждую секунду этого дурацкого дня. Меня било тревожностью и я не мог отследить конкретный триггер. Я просто чувствовал этот гребаный страх. Уже сам был в масле, уже сам ощущал себя холстом, я не следил за временем, я не думал ни про что из того, про что должен был, меня ничего не волновало - мне было трудно дышать от тревожности и я старался не вспоминать чертов сон. Я курил через окно. Фрэнк это ненавидел, да и общежитием такое было запрещено. Услышат запах - проблем не оберешься. Но, кажется, сигареты нет-нет, да помогали. Понемногу. Благо, их у меня был огромный запас. И было желание выпить. А ещё было желание устроить чертову истерику, но пока было рано. Я ещё мог держаться. Я не хотел ощущать себя слабым и не хотел признавать, насколько сильно влияла на меня эта ситуация. Она пугала меня до невозможности.  Мы же. Были. Друзьями.  Теперь этой дружбы - ни с одной ни с другой стороны. Пепел остался.  Я был неправ.  Я мог с ним дружить. Я серьезно. Я бы мог с ним дружить, как и раньше. Я бы мог спокойно молчать, я бы ничего не хотел, не делал бы ничего лишнего. Я правда мог бы. Если б дружба у нас была близкой, как раньше. Если б и дальше можно было ощущать в нем убежище. Домик.  Я не хотел быть причиной, по которой все покатится в пропасть. Да и в принципе не был. Причиной ведь стал сам Фрэнк Айеро.  Мазок. Другой. Двадцать пятый. Темно и мрачно, с резким запахом краски. Я рисовал весь день. Я рисовал до тех пор, пока не начало клонить в сон, и дальше.  Меня уже не волновало, что там он скрывает, о чем думает и что не говорит, меня уже не волновала даже Нат. Сейчас я был более в шоке с того, что сам чувствую. Больной? Вероятно. Никакой внутренней гомофобии, но, твою мать, Фрэнк? Типо все изначально было недостаточно сложно. Спасибо, Вселенная. Или кому там ещё нужно говорить спасибо? Мне все равно.  Эта картина была нужна червоточиной моего состояния. Я писал её со всей любовью, со всей ненавистью и со всем скопившимся страхом. Я писал не кистями - я писал собственной тревожностью. Как же мне все это не нравилось…  В какой-то момент холст перетек в горизонтальное положение. В какой-то момент я проснулся от стука двери, сидя на холодном полу. Когда я писал, его не было, чтобы подкинуть подушку.  Я первым делом - снова за кисть, нащупал ее через сон, через закрывающиеся глаза. Я снова видел силуэт в темноте и снова не разбирал ничего, кроме черных фигур на чуть менее черном фоне. Я слышал тяжелое дыхание так, словно он поднимался пешком или долго бежал. И он не двигался с места. Весь пол по привычке был завален кистями, тюбиками краски, подручными материалами, используемыми под палитру, остро заточенными карандашами, напоминающими ведьмины пальцы, кучей разных ластиков, стаканами с водой. На всю комнату стоял тяжелый запах сигарет и масляной краски. Убьет меня? Я начал осторожно сгребать все барахло с пола в полной темноте по памяти. Перекладывать на полку. И справлялся успешно. До определенного момента, пока чуть не разлил свой чай (в котором до этого, скорей всего, по ошибке пару раз сполоснул кисти). Да. Это все было сложней, чем я думал.  А он все стоял и не шевелился. Ждал, когда я все уберу, чтоб пройти. Ждал. Но я решил, что быстрее сгребу это всё при свете. Секундный щелчок и маленькая книжная лампа бьет по глазам приятным желтовато-оранжевым светом.  Взгляд падает на Фрэнка.  Я перестаю делать что-либо.