Мне это не нравится

На каждом страшном фильме или боевике в детстве я говорил Майки, что кровь - это кетчуп или красная краска. Другого варианта не было. Естественно, никакому человеку не причинят боль за просто так. Став постарше, я начал отдергивать себя на особенно кровавых фильмах (таких, как «Пила»): актеров не дадут в обиду. Они получают за съемки деньги. Я знал, что им бронируют лучшие номера в отелях, что нанимают отдельный вагончик на прицепе, чтоб они ощущали себя, как дома на площадке. Знал, что за ними бегает толпа людей: гримеры, костюмеры, ассистенты. Что их, вежливо, как может, большую часть времени дергает режиссер: пройтись по сценарию, отрепетировать сцену. В какой-то момент боль людей по ту сторону экрана почти перестала передаваться мне. Я так отчаянно старался сделать так, чтоб младшего брата не мучали кошмары, что практически перестал понимать физические старания кого-либо в интернет-пространстве в целом. Казалось, покажи мне видео с поножовщиной, я буду уверять всех вокруг, что это постановка. Я помню, ребята дрались в школе. Разбивали друг другу носы и ходили со старательно наклеенными их мамашами пластырями. Им было весело. Они кичились травмами.  Все это было так давно… Все это осталось в средней школе. А с тех пор не помню, чтоб вообще видел кровь - разве что от пореза ножом. Расплывшиеся синяки напоминали то ли распустившиеся цветы то ли лужи бензина. Передо мной стоял Фрэнк. Тот самый человек, на которого я был ни в меру обижен. Которого в целом не знал, хочу ли я видеть. Человек, практически уже ставший чужим, но тот, за кого я цеплялся, как за последнюю надежду, не признавая, что все уже разрушено. Передо мной стоял Фрэнк. Тот, что всегда дарил просто уйму эмоций. И вот сейчас меня топило ужасом.  Переносица рассечена (от удара?). Выглядело это как нехилый порез. Над бровью продолговатая рана. Кровью лило в глаза, а он, видимо, пытался стереть - правая часть лица залита кровью размазанной, почти засохшей. Под глазом синяк, скула с левой стороны иссиня-красная, губы (сухие, как во сне) в крови. Черная футболка растянута, запачкана. Я не боялся крови. Я боялся Фрэнка. Я боялся за Фрэнка. Меня съедало тотальным ужасом, я разглядывал его, как экспонат в музее, а он кривился то ли от боли, то ли потому что не хотел, чтобы я видел его сейчас. Не хотел, чтоб я включал чертов свет (а может, лучше бы и в правду не включал?).  – Твою мать… - Меня будто парализовало. Он морщил нос, я видел, что он чувствует каждую секунду, каждое движение. Я ощущал себя героем, когда смог банально встать. Фрэнки не двигался с места. Я не знал, что у него в голове. Я не понимал, насколько тактично его спрашивать. Не знал, чего конкретно он ждал, но подошел, разглядывая израненное лицо и мне было жутко. Я хотел взять его щеки в ладони, посмотреть, успокоить, забрать боль на себя, занес руку так, словно собираюсь поправить ему волосы, но так его и не дотронулся. Я хотел что-то спросить. Хотел что-то сказать. Но Фрэнк молчал и я молчал вместе с ним. - Я вернусь с аптечкой. - Огромной силой воли и глазами-монетами, на деревянных ногах, я плелся, будто потеряв связь с реальностью, давая своему телу команду быть быстрее, понимая, что оно еле слушается. Я плелся в соседнюю дверь, потом в соседнюю, через стены. Я стал призраком общежития, выпрашивая аптечку, да, всю, мы болеем всей комнатой, нет, вы не посмотрите, и нет, помощь не нужна. Только аптечка. Насобирал все, что было. Три ящика с таблетками от людей, которых я не запомнил, чьи комнаты не зафиксировал в режиме полета. И шаг за шагом назад. Из нашей комнаты - тихие звуки присутствия. Сопение. Шумное. Лишь бы не больно дышать. Он сидел на своей кровати, неумело окрашивая белизну салфеток в красный, прикладывая к ранам, находя их в отражении зеркала. Это не мой Фрэнки. Это, черт возьми, мой Фрэнки… Я застыл в двери, заставил себя идти дальше, упал перед ним на колени, раскладывая аптечки, снимая с них крышки, стуча пластиком.  – Джи… – Мы сейчас… - Мне казалось, я будто бы мог все исправить. Я будто способен на это. Провести ваткой, смыть кровь - и Фрэнки как новый. Руки путались, я был сам на свой, мой страх растекся лужей в радиусе километра.  – Джи, спокойно. - Он наклонился и поймал меня за запястье. Руки холодные после холодной воды. Пахнут персиковым мылом. Оттеняют красным цветом крови. Этот красный цвет лишал дара речи, но я говорил. Его голос звучал тихо, но ровно, а мой - тихо, но трясся, суетился, дрожал, словно бы боль Айеро передавалась мне в душу. – Фрэнкс, ты себя видел?.. - Я видел его и мне было страшно.  – Подрался. Все в порядке. - И голос его был тихим и тусклым, но бархатно-успокаивающим, однако мне этого не хватало. – Тебе лицо расквасили!.. - Чтоб Фрэнки подрался… Он как-то пристыжено замолчал, я выудил ватные диски, бинты, хлоргексидин, перекись, раствор марганцовки, и бипантен, и пантенол, и банеоцин, и кучу каких-то таблеток. Сорвался за водой, наполнил её в кружку, припорхал назад и вновь сел ему в ноги. Начать делать. Начать делать. Начать делать. Он смотрел мертвенным, сомневающимся взглядом, а я хотел быть на его месте - хотел знать, что он думает и чувствовать, что он чувствует, чтоб знать, как лечить. - Насколько больно?  – Жить буду. - Геройствующий идиот. - Все… лучше, чем кажется. – Я с паники передозну тебя таблетками, - помоги мне! - Он словно бы ожил на секунду. Поймал мой взгляд, ненадолго застыл, словно пытаясь разглядеть во мне что-то, на что раньше не обращал внимания. Я выудил марлю, отмеривая, сколько мне надо.  – Передозни сразу морфием или кодеином. - Я застыл статуей, не сводя с него глаз.  – Настолько больно?.. - Я не знал, что такое кодеин, но знал, что морфий используется, как анальгетик. Сил в моем голосе не осталось.  – Умирать быстро. – Френк! - Кто-то пронзил мне сердце иглой, и это ощущалось просто отвратительно. Я наколдовал обезболивающее трясущимися руками. Протянул ему с бутылкой воды. Он молча послушно выпил, даже не проверяя, что я даю ему. Я знал, что Фрэнк не хотел умирать. Осторожность отшибло или доверие ко мне работает избирательно? Марлю в воду и смыть кровь. Марлю в воду… И моя рука с промоченной марлей застывает у его лица. Человеку больно, черт, я сделаю ещё хуже… Что, если сделаю хуже… Я дышать в его сторону боюсь, а он… опять обхватывает кисть руки своими холодными. Прислоняет к себе. Я начинаю дрожать, но делаю. В полной тишине при слабом освещении нашей любимой желтой лампочки. Дышать ровно. Господи-боже, дышать ровно. Я смываю кровь, он закрыл глаза. Салфетка за салфеткой. Нос трогать страшно, причинить больше боли страшно. Я постоянно извиняюсь, я извиняюсь через шаг, я помню каждую секунду и каждую рану на его лице. Я помню все. Я помню свои мысли.  Я помню, что вспоминал сон, когда смывал кровь с его губ. Я помню, я сидел рядом с ним на кровати - так стало удобней. Я сидел рядом, ватой обрабатывал самые больные места.  – Тебе нужно в больницу.  – Не нужно.  – А вдруг тебя зашивать надо?  – Не надо. - Безукоризненно. Во мне тонули вопросы. Зрели вопросы. Формировалась паника. Ещё немного и я готов был бы кричать. Но пока был только шепот. – Откуда ты знаешь?  – Я знаю, Джи. - Белая мазь жирной полоской легла на рассечение над бровью. – Тебе надо в больницу, останутся шрамы. - Он смотрел на меня уставшим взглядом и я читал его мысли. Не лезь не в свое дело - это ты хотел сказать, да? Это, но другими словами?  – Схожу завтра.  – Да? - Надежды в моем голосе было больше, чем мне хотелось. – Да, сегодня бы мне просто поспать… Прости, Джи. - Я поднял на него взгляд, словно не расслышав, не ожидав. – Что?.. - Но он молчал, смотрел на меня взглядом побитой собаки, а у меня внутри все переворачивалось трижды. Я не хотел, чтоб он чувствовал себя как-то не так, не хотел, чтоб он ощущал боль, не хотел, чтоб он - человек, у которого глаза блестят, когда ему что-то нравится, выглядел так, как выглядел сейчас. Фрэнк был красивым. Во всех смыслах. И оттого было только больнее. Я превратился с ним в тревожную женушку - я не мог говорить. – Извини.. - Он потянулся ко мне, сокращая дистанцию. Лбом к моему, так виновато, будто сам себе лицо раскрошил. У меня в груди все стянуло, горло сдавило болью. Обидой за него, за себя, что все так. Кончик его носа случайно коснулся моего. Как во сне. Так, как больше не будет. Я отложил тюбик с мазью. Зарылся рукой в его волосы. Мне так тоскливо никогда ещё не было. Хотелось просить его не уходить, не исчезать, не возвращаться во вчера. Его рука сжимала мое плечо, ладонь передавала холод через мою футболку, и я был не против. Обычно я был холоднее, чем он. Мы просидели так с минуту, прежде, чем я дотянулся назад до тюбика. Отстранился совсем незначительно, выдавил гель на палец, блуждая взглядом по израненному лицу. Я очень хотел узнать, кто это сделал. Очень хотел спросить, но не спрашивал. Фрэнки не отдалялся, и это грело сердце. Вязко растягивало что-то немного залечивающееся где-то внутри. Я поднял палец, снедаемый тишиной и, возможно, неловкостью, в смеси с огромным желанием помочь и с желанием просто быть рядом. Почти коснулся его губы, почти нанес гель, почти подлатал его, когда мою руку перехватили. Он сжал мои пальцы своими, развернул ладонь, как было удобно ему, и невесомо поцеловал, оставляя на руке пятнышко красного цвета. Я таял. Боялся. Ненавидел его и снова таял. Как я его ценил… и как зависел от него, очевидно, в своем настроении… Но в голове, как на заевшей пластинке крутилось «не уходи не уходи не уходи не уходи не возвращайся» и я чувствовал себя больным своими чувствами, нездоровым в своей голове.  Мы сидели друг напротив друга. Невысказанные слова тонули в тишине комнаты. Разбивались о стены. Я все хотел спросить, все порывался. Я все ощущал невесомый поцелуй на своей руке. И мне бы оставить его в покое. Мне бы уйти на свою кровать, дать ему спать. Я не знаю, читал ли он мои мысли. Я знал, что чай в его руках уже не был горячим, что рана на губе неприятно реагировала на почти любые прикосновения, хоть и казалась совсем незначительной. Знал, что кремом придется мазать по новой уже через двадцать минут и что спать ему будет неудобно и больно сегодня.  – Я соврал, когда сказал, что камера моя. - В другом состоянии появилась бы уйма вопросов. Упреков. «Опять камера», «почему соврал», «чья, и кто это сделал». Но голова была пустой, внутри - ни одной мысли. Незаполненный органный зал. - И на видео был не только я. Этот человек узнал, что я потерял её… - Он замолк надолго, а я все не мог позволить себе ни спросить ни сказать что-либо. У меня в голове не укладывалось и вопросы не формулировались. Мне необходимо было слышать его голос. - Это… - Он все пытался подобрать слова, а я - поймать его взгляд. Мне было это нужно. – Фрэнки?.. – Я верну её через три дня.  Я должен её вернуть.