Save me, my dears

На той стороне.

Может ли судьба влиять на абсолютно все поступки человека, или же есть возможность изменить её? Сам ли ты выбрал такие мучения, или кто-то выше захотел твоих страданий?

Фишеру, точнее, рваным остаткам его души, скорее всплескам энергии, хотелось верить, что рано или поздно он привыкнет к нескончаемым крикам самых близких людей в памяти и валяющихся прямо перед ним, и которые желали лишь одного — уничтожить его. Более сформированная версия голубоволосого лишь продолжала глядеть на «единственную и оригинальную» личность Сала своими пустыми глазницами, откуда текла вязкая субстанция черно-зеленого цвета. В целом, если приглядеться, то каждый труп и каждое тело замаралось этой жидкостью. Возможно, они все состояли именно из нее, если в личном аду Сала было место для чего-то материального. Тонкие подобия жженных пальцев пытались закрыть то, что видит весь этот кошмар — но ничего не получалось, картина оставалась та же. Пустота схожа с бесконечностью, хотя второе можно хоть чем-то наполнить. Звёздами, мусором, воспоминаниями… чем угодно, если у тебя когда-то появится такая странная возможность, о которой ты вряд-ли когда-либо попросишь. Но и есть свой недостаток… безумие имеет общие корни с бесконечностью, о которых никто не хочет упоминать, когда говорят о космосе. А мы, между прочим, все состоим из звезд. Чувствуется несправедливость и неопределенность от людей в халатах, практикующих разные способы проникновения в твой мозг чем-то очень острым и металлическим. Или неудавшихся поваров, которые попытаются сварить твой мозг электрическим током, вместо того, чтобы разобраться с новой плитой на их одинокой и заброшенной кухне. Но это лирика. Голубоглазый пытался зацепиться за любые импульсы в области головы, которые могли бы хоть как-то отвлечь его от этого, мягко говоря, неприятного вида. Будь он чуточку материальнее сейчас — Сал бы точно потерял сознание от такого ужаса перед ним, за ним, да и вообще везде, куда бы он не посмотрел. C каждой секундой, если в этой тьме есть понятие времени, он видел новое лицо с разными метаморфозами. Больнее всего было видеть гримасу маленькой девочки с темно-серыми волосами, которая почти при каждом возникновении перед голубыми очами тихо хныкала, сжимая маленькими гниющими ручками свою глубокую рану в груди. Тот кухонный нож точно прошел сквозь этого маленького тельца, чье сердце трепетало, когда девочка каталась на плечах Салли. Оправдываться или искренне объясняться было бесполезно, ведь эти души никогда не смогут простить их убийцу. За такой промежуток времени можно было выучить порядок появления в голове этих образов, на основе чего они и появлялись в этой реальности, ведь это место — созданный Фишером ад, то самое наказание, которое он сам себе избрал. На этом можно остановиться и закончить историю мальчика, который выбрал путь героя, но закончил его злодеем, в первую очередь, для себя и близких, но… — Салли… — прозвучал где-то очень близко, и в то же время далеко, женский голос, чуть ли не плачущий. Стоило нашему герою моргнуть, и перед собой он увидел…

— Мама, почему облака плачут?

— Ах, малыш мой, потому что им холодно, тяжело и они уже не такие красивые, как раньше, отчего они не выдерживают и начинается дождь. Не думай об этом, Салли, вспомни про солнышко!

— Мама, я вырасту и я позабочусь о каждом облачке, чтобы дождь больше никогда не шел! И ты всегда-всегда будешь улыбаться!

Перед собой он увидел до умиления родной и приятный образ, в некотором роде долгожданный, от которого не чувствовалась ненависть с металлическим привкусом, но несмотря на столь ласковую улыбку, стоило мужчине опустить свой взгляд чуть ниже — и он увидел то, что ему когда-то посчастливилось забыть в связи с не менее страшными травмами. Молодая девушка со светлыми и длинными волосами, которая являлась создателем нашего героя — человеком, который отдал за него жизнь без единых сомнений, держала в своих тонких руках с нюдовым маникюром, который она делала прямо на том самом последнем пикнике, кровавое месиво из своих органов. Фишер мог разглядеть рваные кишки, которыми женщина аккуратно шевелила и из них сочился вчерашний переваренный ужин вместе с кровью, упавший кусок печени с оглушительным мокрым шлепком о «пол» этого пространства, а также немного задетую и торчащую матку, в которой Фишер рос 273 дня, что являлось самым безопасным и приятным для него временем, которое он не смог запомнить в связи с жестокостью природы. — Ну же, малыш, обними меня… я так по тебе скучала… не бойся, иди ко мне… — продолжала Диана, так и не переставая улыбаться, словно игнорируя кучку трупов позади парня, включая тело её любимого мужа с пробитым виском и выкатившимся глазом, который висел прямо над макушкой его новой жены.

— ИЛИ, МАЛЫШ, ТЕБЕ СТАЛО СТЫДНО ЗА МОЮ КРОВЬ НА ТВОИХ РУКАХ?

Из женских глаз потекла та самая жижа, которая вызывала лишь искреннее отвращение и желание отвернуться, а изо рта полезло что-то жуткое, резкое и в большом количестве. Сначала появились тонкие ребристые лапки, которые дергались под давлением ее потрескавшихся губ, а дальше полезли тельца этих жучков — продолговатые, c прозрачными, грязноватого вида крылышками, с быстро перебирающимся лапками по лицу матери Салли. Одно из этих существ упало с лица женщины на пол и задергалось на своей спине, не успев доползти до стекловидных волос Дианы, как сделали многие другие насекомые из ее рта, которые, к слову, были почти везде на женщине — на гниющих руках с язвами, похожими на колодцы от уколов, которые ей так и не помогли, заползали под рваное кровавое платье, а сквозь него можно было увидеть обвисшую грудь, которая явно была не по возрасту Дианы, и эти маленькие твари добрались через висящей коже даже до её внутренностей, заползая все глубже и глубже. — Это ведь не ты… ты не… ты не Диана! —Сал, не отворачиваясь, наблюдал за этим кошмаром, осознавая, что чем дольше он видит перед собой что-то, тем быстрее оно теряет свой естественный облик и становится похожим на разлагающийся труп. С учетом того, что Фишер видел все эти тела в более свежем виде, если о мертвых вообще так можно выражаться. Глядя прямо в глаза его матери, точнее, этому подобию родного человека, Салли снова почувствовал себя живым. Только в самом кошмарном для него смысле, который здесь можно было представить, ведь теперь его скромные надежды на привыкание к этому месту были напрочь уничтожены. Руки Дианы выкрутились с оглушающим хрустом, вытянув за собой ещё полметра кишков, и с мокрым мерзким шлепком большая часть содержимого следом упала на тот остывший кусок печени, вместе с собой утянув несколько насекомых и утопив их в фекалиях, крови и других жидкостях. Её лице исказилось в ужасе, словно только что в неё вновь вдохнули жизнь и вместе с этим заставили чувствовать всё, что произошло с её телом ранее. В глазах Дианы мелькнул самый жуткий страх перед той нескончаемой болью, которую ей предстояло прочувствовать в этом пространстве. Потому что это был и её ад тоже. Её наказанием была не смерть. Вечной и неумолимой пыткой стало то, что она теперь является самым настоящими кошмаром для своего ребёнка, даже если это уже взрослый мужчина. Но их грешную связь нельзя простить. Для святого и лукавого не существует причин, есть только поступок, и для наивысшего существа с непреодолимом нарциссизмом ещё более страшным злом выступала Диана, ведь именно она породила такое чудовище, как Салли, кормила своим молоком и прижимала к сердцу, отогревая и спасая от любого внешнего воздействия. И, возможно, его смерть должна была спасти других. Но она этому помешала.

Бог никогда не был чист. Иной раз можно предположить, что именно он и является лукавым, искушает, ломает, оскорбляет и портит. Как капризный ребенок, как несостоявшийся родитель, как-то, что никогда не сможет принять хоть какую-то роль, и в этом он завидует человеку. Бога никто не поймет, потому что он сам не понимает себя, ведь ему это банально не было дано. Точнее… он себе не позволил. И именно он создал зло. Принял его, взращивал, ласкал, лишь бы появился хоть какой-то смысл для существования, чтобы кто-то противостоял ему, оценивал его мотивы и намерения, даже если это будет держаться на желании искоренить друг-друга. Но дьявол — это и есть бог. Быть точнее, бог является дьяволом. Они — единое существо, которое никогда не сможет себя принять, потому что здесь никогда не было противостояния сил зла и добра. Это всё одно и то же. И создан был человек только ради того, чтобы сотворить невозможное. И вся жизнь, весь процесс этой непростительной пытки — просто зрелище для того, кто не понял себя. Выходит, что человек выше бога.

И Салли не выдержал. Его энергия распространилась по всей бесконечности, в попытках убежать как можно дальше, и благодаря дару визуализации, можно было представить, как он бежит от своего создателя, который наблюдал за тем, как его проект сотворил хаос с телами других. Кажется, прошла вечность, как Фишер бежал, но расстояние никак не менялось. Менялись масштабы, густота, прочность, всё, кроме самого желаемого. Сал знал, что он не убежит от увиденного, ведь труп его матери остался в его крови, когда она смешалась из-за того выстрела, её муки станут содержимым его души, а значит, его энергией. Он и есть главное мучение своей матери. Картина погубила своего художника.

ОТ СЕБЯ НЕ УБЕЖИШЬ

Иногда нужно нырнуть в самую глубину бездны, в которой ты тонешь, чтобы найти своё спасение. Эта мысль ударила в голову Салли чужим голосом, утробным и рваным, заставляя его замедлить свой бессмысленный шаг и с животным ужасом обернуться назад. Его взору представилась его мать, более окровавленная, чем он видел ранее, с жестокой улыбкой на лице и бездонными глазами. Она стояла в пятнадцати шагах от него, её разорванные раны и дряхлая кожа напоминали труп свиньи, которую освежевали с невероятной жестокостью и при этом соблюденной неопытностью. Её когда-то чудесные соломенного цвета волосы слиплись в темно-бордовой, почти чёрной крови, создавая ей более безобразный вид, чем можно было представить раньше. Диана улыбалась. Но эта улыбка не принадлежала родной матери, которая сразу тебя поддержит, поднимет настроение, утешит и убаюкает. Это была зверская ухмылка чего-то дьявольского, чужого, инородного, что хочется сразу смыть с земли и забыть, как самый страшный сон. Она не двигалась. Не дышала. Больше никто здесь не сможет вздохнуть. Салли уставился на неё с чувством отвращения и страха, настоящего ужаса, когда ты понимаешь, что уже никогда не будет обратного пути, ты не переиграешь эту часть, не выберешь иной вариант… то, что ты сделал, а может, и другие — толкнули тебя в точку невозврата. То, что произойдёт сейчас, изменит твою жизнь навсегда. Если это ещё можно назвать жизнью. Мужчина чувствовал своим «затылком» чужой и давящий взгляд, как будто между ним и смотрящим было всего лишь пару сантиметром расстояние. Но Сал не обернулся. Он сделал первый шаг в сторону к телу своей матери. В одну искру весь этот серый мир, который можно было назвать личным чистилищем, хотя ближе всего здесь было определение пустоты, да только в парадокс содержания мешал убедить себя в этом выборе описания, окрасился в кроваво-алый цвет с бесконечной дорогой в никуда. Диана продолжала смотреть на него, но что-то в ней тоже изменилось. Что-то, что давило ещё сильнее. Шаг. Послышался хруст детских костей под ногой. Бросив одноглазый взгляд на «дно» этого пространства, Сал увидел под своей раздробленной между мирами ногой труп младенца, девочки, которой суждено было погибнуть по воле культа. Его нога скромных для мужчины размеров придавила ребра посиневшей малышки, что и послужило вызовов столь характерного звука. На её холодной щечке было видно родимое пятнышко, точь в точь как у Ларри. Это была его мертворожденная сестрёнка, о которой он так долго мечтал. — Ларри… прости меня, брат… если сможешь… С каждой картиной роль наблюдателя в раздробленном лице Салли всё сильнее и сильнее давала трещину. Эта маска больше не могла защитить его от окружающей его тьмы. Если бы он мог дышать, если бы он мог чувствовать своё тело, прямо сейчас он бы разревелся кровавыми слезами и строками извинениями за то, что же он сотворил. Не зря ведь говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Сал снова попытался закрыть свои глаза, и вновь не смог этого сделать — он всё ещё видел перед собой труп ребенка и окровавленное дно под его ногами. Из гнетущей тьмы впереди него раздавался гул, который можно услышать только в самых скрытых местах любого мира, там, где жизни уже нет, и только сам Бог знает, что там таится. В этом месте не было естественного ритма — время здесь навсегда остановилось, и подвластно это контролировать кому-то, кто ещё не показал Фишеру свой облик. Но с идеальной выдержкой наблюдал за ним. За мучеником, тем самым отвратительным дитя, что смог предать культ и разбить его на самой вершине его гниющего развития. Смог же? Одной лишь волей Сал медленно поднял свою ногу с малышки и вернул свой взор на мать, которая… была в трёх метрах от него, улыбаясь ему ещё более кривым оскалом и наблюдая за каждым его действием. Но каждый раз, когда Фишер смотрел на её окровавленное и подгнившее местами лицо с трупными пятнами, его мама смотрела ему прямо в глаза своим пустым белым взглядом. А чувство пожирающего его затылок взгляда с каждой секундой, если представить, что здесь можно отсчитать время, лишь усиливалось. Сал сделал ещё один шаг, представив, что он сжал свои ладони в кулаки. Мужчина не задавался вопросом, что здесь происходит, ведь он осознавал, почему он находится в столь беспощадном месте. Между Салли и его матерью оставалось всего два шага. — Мама, если ты… ты… можешь меня слышать… и понимать…

ТВОЯ МАМОЧКА МЕРТВА

Невзирая на столь резкие слова, вырвавшиеся нечеловеческим басом из сухих уст Дианы, в реальности которые бы причинили бесконечную боль ребёнку, часть которого тоже находится прямо здесь и прямо сейчас, Фишер продолжил: — Я люблю тебя, мама! Прости меня! — мужчина сделал свой последний шаг рывком, раскрыв свои руки для того, чтобы поймать мёртвое и старое тело Дианы в свои последние объятия. Вместо ледяного трупа в руках он почувствовал пустоту. В этот момент Сал осознал, что он смог закрыть глаза. И он своими телами чувствует, что куда-то летит.

…

Но что, если лукавый оказался слишком талантлив? Что, если человек действительно одержал победу над Богом? А теперь вы можете сказать, кто в этих мыслях является злодеем?

Но после Бог был склонен к чудовищным жертвам, на которые не могут быть способны многие люди этого падшего света. Он отдал своего единственного сына в чудовищные пытки ради того, чтобы простить грехи людей. Что, если он всегда хотел примириться с собой, и ему в этом нужна была помощь человеческой руки? Что, если он создал людей для того, чтобы на самом деле победить зло? Но мог ли он знать, что большая часть людей и будет этим сосудом для истинного зла? Было ли это его целью?

Кроме своего сына, Бог оставил людям ещё кое-что. Но далеко не всем людям. Ту самую божественную частичку себя, которую никто не может отобрать у настоящего человека. Душу.

Можете ли вы после этого отвернуться от Бога?

Раздался глухой удар чего-то тяжелого о плотную землю. Сал Фишер упал в свою одинокую могилу, которая стояла в центре небьющегося сердца этого адского места. Через миг могильная плита исчезла из взора верного наблюдателя.