Дофамин

Когда мы отрицаем или преуменьшаем свои чувства, они возвращаются бумерангом. Эдит Ева Эгер

***

      Адриан привык сбегать. От себя, от отцовских упрёков, от собственных злости и бессилия. И от нахлынувших на него чувств по отношению к одной милой, стеснительной и до безумия очаровательной девушке — от них он и вовсе закрыл своё сердце.       Как легко и безопасно было любить Ледибаг — или делать вид, будто любит. Он подкатывал, она отшивала — и день начинался по новой. Всё было просто, как дважды два, и это одно из немногих вещей, которые обладали несложным постоянством. Всё остальное в жизни Адриана больше напоминало паззл максимально трудного уровня.       Особенно Маринетт.       Тем более Маринетт.       Она была… странной. Не в том смысле, что чудаковатой, нет — скорее, весь вопрос заключался в том, что он никак не мог разгадать её загадку. За обликом тихой смущающейся девушки скрывалось что-то непостижимое. Почему она то вела себя рядом с ним так, будто Адриан утопил её котёнка, то в какой-то момент становилась невероятно ласковой и нежной, то могла вообще раскатать по парте за неосторожно сказанное слово в сторону отцовской компании или Кота Нуара.       И, казалось бы, разве не должно быть наоборот? Разве не должна именно Ледибаг притягивать к себе из-за маски и тайны личности? Но Адриану хотелось — и одновременно он бежал от этого, как от огня — узнать, что же скрывается за обликом хрупкой девушки, сидящей в классе позади него.       В Маринетт загадка чувствовалась гораздо больше, чем в Ледибаг. Адриан не уставал сравнивать их, потому что слишком уж похожи были две девушки друг на друга: внешностью, характером, взглядом на те или иные вещи. Вот только если от Ледибаг Адриан знал, чего ожидать, то Маринетт по-прежнему оставалась для него непостижимой тайной.       Почему она действовала так, а не иначе? Почему то отталкивала, то наоборот подпускала ближе?       Адриан максимально закрылся в себе, не позволяя даже думать о Маринетт в романтическом плане. Он знал, что если начнёт развивать эти мысли, то сил сдерживаться у него уже не останется: Маринетт вызывала у него чувства, схожие с взрывом метеорита, и он боялся, что если даст им волю, то сметёт всё, без остатка. А Маринетт вряд ли такому обрадуется — она всегда держала его на достаточной дистанции от себя.       Ничего не изменилось даже после открытия личностей.       Адриан окончательно убедился в своей теории, что Ледибаг — это строго созданный Маринетт образ героини, которой толком и скрывать-то нечего: он судил по себе и созданному им образу вечно смеющегося каламбурщика. А вот дальше, глубже, спрятана удивительная личность, от которой у Адриана кружилась голова.       Он не желал, но отрицал свои чувства. Только лишь потому, что не хотел ненароком причинить Маринетт дискомфорт. Адриану до боли в сердце хотелось узнать все сокрытые от него тайны, проникнуть во все спрятанные секреты другой души — узнать Маринетт так, как не мог знать никто другой. Но он боялся ошеломить её своими душевными порывами, поэтому не нашёл ничего лучше, кроме как сбегать. Он привык к этому и не мог сопротивляться уже въевшимся механизмам.       Таинственный образ Маринетт привлекал Адриана. Даже во сне она продолжала преследовать его, улыбалась так ласково, так нежно, как только могла лишь Маринетт; на её щеках полыхал привычный румянец, и Адриан готов был выть от бессилия, потому что не знал причин, вызвавших его. А спросить не мог. Не желал признаться в проклятой слабости.       — Похоже, ты совсем не в порядке, Котёнок, — заявила она однажды без обиняков, когда они вчетвером пришли к Адриану доделать проект по ботанике, а Алья и Нино на время отошли в библиотеку за новыми книгами.       — С чего это ты решила? — буркнул он, стараясь не пересекаться с Маринетт взглядом.       Адриан кожей почувствовал, что она пересела ближе к нему, и напрягся. В последнее время ему всё труднее было держать себя в руках, когда Маринетт оказывалась поблизости, и Адриан не понимал, почему так происходит.       — Ты выглядишь подавленным, — вздохнула она и положила ладошку ему на плечо. — Это ведь не из-за…       Маринетт не договорила и виновато прикусила губу. Адриан не мог не взглянуть на неё, а потому увидел этот жест и почувствовал, что внутри что-то воспламенилось. Нехорошо.       — Нет, — выпалил он и отвернулся. — Я… — Адриану пришлось прокашляться. — Я наоборот рад, что это ты. Правда. Просто…       Он умолк, не зная, что ещё добавить.       — Я рада.       Секундная пауза.       — Но ты всё-таки чем-то опечален?       Он не выдержал и снова посмотрел на Маринетт. Наклонив голову, она внимательно наблюдала за Адрианом из-под полуопущенных ресниц, и от этого пожар в его душе разгорался всё сильнее.       Он задыхался, его пальцы дрожали.       — Я… в порядке, — просипел Адриан.       Его ладони вспотели. Держать себя в руках было необычайно сложно.       Он отрицал собственные эмоции только ради безопасности Маринетт — по крайней мере, так думал Адриан. Ей ни к чему было переживать из-за его страданий.       — Но ты не в порядке, — забеспокоилась она и пересела ещё ближе.       Теперь глаза Маринетт было прямо напротив Адриана; она нежно обхватила его лицо своими маленькими ладошками и обеспокоенно всмотрелась в напряжённые черты. Потом пощупала лоб, прижалась к нему губами.       Святые квами, зачем она это делает, для чего? У него же сейчас короткое замыкание случится.       — Вроде бы температуры нет, — пробормотала Маринетт, но просто так отставать от Адриана не собиралась. — Голова, может, болит? Или что-то другое? Ты отравился? Ты мало ешь в последнее время, может, дело в этом?       Мозг Адриана лихорадочно работал. Он не понимал, почему Маринетт так беспокоилась за него: она ведь тысячу раз — во всех своих обликах — давала понять, что между ними ничего особенного не может быть. Так почему она такая заботливая? Почему волнуется за него и смотрит так, что у него дыхание перехватывает?..       Кажется, внутри него что-то оглушительно сломалось.       Рука Адриана накрыла ладонь Маринетт, прижала её к груди, там, где так отчаянно билось сердце.       — Здесь, — прохрипел он и, зажмурившись, прижался к её лбу своим. — Здесь паршиво. Так больно, когда я смотрю на тебя и не могу понять, почему я такой придурок.       — Но ты не придурок, — растерянно пробормотала Маринетт; её ладонь осторожно погладила мышцы его груди сквозь ткань футболки. — Ты очень хороший.       — Я бы так не сказал, — криво усмехнулся Адриан. — Посмотри на меня, Маринетт. Посмотри на меня.       Она подняла свой взгляд, всмотрелась в широко раскрытые глаза. Адриана затрясло мелкой дрожью от осознания того, какими пронзительными были её ясные голубые глаза — будто тихое спокойное море.       — Почему ты не бежишь от меня прочь, Маринетт? — прохрипел он, и Маринетт вздрогнула. — Тебе не следует оставаться рядом со мной.       Она нахмурилась. Но не предприняла даже попытки отстраниться.       — Почему?       — Почему?! — переспросил он, задыхаясь, и резко выпрямился, отпустил её руку; похоже, так долго сдерживаемые эмоции прорвали оборону. — Потому что ты наверняка не понимаешь, что я чувствую к тебе! Ты должна бежать от меня прочь, пока я не успел сделать тебе больно.       Лицо Маринетт помрачнело, но она не отстранилась. Наоборот, подалась вперёд, ткнула пальцем ему в нос и строго спросила:       — С чего ты вообще взял, что я боюсь тебя, глупый Кот?       — Ты не боишься, — горько констатировал он. — А следовало бы.       — Только потому, что ты превратился в страуса и при малейшей опасности для сердца прячешь голову в песок? — насмешливо поинтересовалась Маринетт, подняв брови.       У Адриана зашумело в голове: она ведь только что обличила его мысли в слова, и они повисли в воздухе, тяжёлые и давящие.       — Я боюсь, — прохрипел он, глядя на неё. — Я боюсь привязываться. Потому что иначе ты потом тоже оставишь меня, как мама, и мне опять будет больно. А ещё я боюсь сделать больно тебе, потому что... потому что я слишком сильно люблю тебя.       Вот и всё.       Он сказал это вслух.       Вот — первопричина страданий Адриана. Легче гнаться за красивыми мыслями, чем разгадать скрытый под замками секрет, правда?       Он смотрел на Маринетт, Маринетт смотрела на него.       Адриан тяжело дышал, руки мелко дрожали.       Маринетт, не мигая, изучала его.       В комнате повисло тяжёлое ощущение опасности: ещё секунда — и кому-то точно не поздоровится.       …а потом Маринетт улыбнулась.       Светло и нежно, и это было сродни солнцу, выглянувшему из-за туч.       Эта улыбка разогнала скопившуюся дурноту над головой Адриана, и его сердце на мгновение пропустило несколько ударов.       — Не бойся, — прошептала Маринетт и подобралась близко-близко; он чувствовал её дыхание на своей щеке, ощущал приятное прикосновение девичьей ладони к сердцу. — Расслабься. Отпусти это. Отпусти то, что сдерживает тебя. Я… понимаю, каково это, — прошептала Маринетт чуть тише, смущаясь. — Я долго отрицала, что люблю все твои стороны, какими бы они ни были: хорошими или плохими, но когда поняла это и смогла принять — мне стало гораздо легче. Ведь это так просто, правда?       Глаза Адриана широко распахнулись. Он смотрел, не отрываясь, в глаза Маринетт и не мог поверить тому, что только что услышал.       — Отпусти это, — снова прошептала она, лаская дыханием его лицо. — Отпусти себя.       — Если я отпущу, — выдохнул он, — тебе не поздоровится, моя маленькая Леди.       Она гордо вскинула голову, посмотрела на него одновременно и властно, и мягко.       — Я справлюсь, Котёнок. Или ты думаешь, меня так легко сломать?       Он криво усмехнулся.       — Я вообще ни о чём не думаю.       Его руки сами по себе скользнули на талию Маринетт. Она позволила ему прижать себя к напряжённому телу так близко, как это было вообще возможно.       — Отпусти, — прошелестела Маринетт. — И тебе станет легче.       Он никогда не мог ни в чём ей отказать.       Но вместо слов просто прижался губами к нежным податливым губам, и стон одобрения и нетерпения вырвался из груди обоих практически одновременно. Жадность, с которой Адриан целовал Маринетт, граничила с безумием, которое охватило его от одной мысли, что девушка, по которой он тайно — или явно — сходил с ума, наконец-то таяла в его объятиях, плавилась именно в его руках.       Она одобрительно застонала, когда он опрокинул её на спину и подмял под себя. Лихорадочные поцелуи перемежались с лёгкими укусами, и Маринетт податливо выгибалась навстречу этим ласкам, обнимала его так сильно, так крепко, что у Адриана не хватало слов, чтобы описать это мгновение.       — Я буду рядом ровно столько, сколько тебе понадобится, — шептала она в коротких промежутках между поцелуями.       — Если… я попрошу… остаться навсегда, ты останешься? — задыхаясь, спрашивал Адриан, умирая от тепла Маринетт, окутывающего его.       — Столько, сколько попросишь, — эхом откликнулась Маринетт, приникая к нему. — И ещё немного.       Адриан на мгновение задержал себя, тормозя в этом вихре чувств и ощущений, захвативших его с головой. Тормоза сняты, печати сорваны — он наконец-то позволил себе чувствовать к Маринетт то, от чего закрывался до этого.       Он любил Маринетт.       И был готов делать это снова и снова.       Рассмеявшись — легко и свободно, — он рухнул в её принимающие объятия, чтобы никогда в жизни больше не забыть вкус её губ и жар нежного женского тела.       Он подарил ей себя и своё сердце.       А Маринетт пообещала хранить их, отдав в замен своё.       Адриан любил Маринетт.       И будет любить всегда.       Больше убегать от самого себя он не собирался.