О Золотом Шакале и его Соколе

      Первый поцелуй — это выражение симпатии к выбранному тобой партнёру.       Первый поцелуй — это короткий момент, наполненный бурей эмоций и чувств; это полностью сбитое дыхание, неловкие движения сухими губами и неумение дышать через нос.       Первый поцелуй — это то, что или хранишь до появления любви всей своей жизни, или легкомысленно отдаёшь первому партнёру, ставшему в дальнейшем одним из множества других, или случайному встречному человеку в пустой надежде на чудо.       Первый поцелуй — это или по любви... или из смиренного отчаяния.       По крайней мере, это то, что Аль-Хайтам узнал из немногочисленных лёгких романов из коллекции книг своей бабушки, в ту свою пору юности крайне заинтересованный всем, что может предложить ему этот многогранный мир.       Сейчас, в данный момент, откашливаясь от попавшего в рот чёртового песка, оглядывая открывшуюся огромную дыру высоко над ними и натыкаясь взглядом на хмурого Сайно, сидящего на коленях перед ним, чувствуя на губах мимолётное ощущение тепла от чужих губ, Аль-Хайтам вспоминает те свои давние выводы про первый поцелуй и с трудом старается удержать привычное безразличие на лице — потому что тот, юный, молодой, наивный Аль-Хайтам явно даже не задумывался о третьем варианте первого поцелуя: чрезвычайной ситуации.       А именно — падения в кратковременный обморок при сильном ударе о скалу. В Пустыне. При наличии свидетелей, состоящих из знаменитой Путешественницы и группы эремитов.       И Сайно.       Готового прийти на помощь, знающего первичную медицинскую помощь Сайно.       Сайно, который не стесняется использовать для приведения человека в чувства искусственное дыхание.       Не зная, куда деть себя от неловкой ситуации, — видимо, неловкой только для него, — впервые Аль-Хайтам отчаянно хочет, чтобы бесконечные пески вокруг оказались зыбучими и разверзлись под ним, утянув за собой на дно.       Погребённые под годами работы и приятного одиночества чувства в глубине разума давят, раздирают душу, отчаянно просятся наружу расцветающим, крайне заметным на бледных щеках, румянцем, громким, заполошным стуком сердца, отдающим пульсирующей болью в висках и возвращением глупых, непристойных, недостойных мыслей, в которых Аль-Хайтам по старой-старой привычке невольно отмечает, как красив, притягателен и сексуален сердитый Сайно, и как его такого хочется обнять, прижать к себе и крепко поцеловать в ответ, полностью игнорируя отсутствие опыта за спиной, потому что Аль-Хайтам никогда раньше не был заинтересован в плотской стороне удовольствий.       Ловить его ставшее прерывистым дыхание своим, упиваться им, и, наконец-наконец! Вплести ладони в волны мягких волос, осторожно пропустить между пальцев белоснежные локоны; слегка дёрнуть их за основание, проверяя реакцию и, возможно — задохнуться, когда Сайно перехватит контроль, когда прижмётся горячим языком к его губам, когда пройдётся по ним чувственной, влажной линией, когда уверенно, лишь кончиком, толкнётся чуть дальше — и Аль-Хайтам зажмурится до цветных пятен перед глазами от новых, непередаваемых ощущений, и Аль-Хайтам замрёт, задержав дыхание, не в силах оценивать обстановку, не в силах даже рационально мыслить — и Аль-Хайтам подчинится, размыкая губы—       — Аль-Хайтам? — Тёплые ладони тяжело опустились на плечи, заземлив, резко вернув его к реальности, и Аль-Хайтам моргает в лёгкой растерянности. Алые глаза напротив взволнованно осматривают его, брови хмурятся, а губы, о которых, — совершенно случайно, конечно же, — думал Аль-Хайтам, сжимаются в тонкую полоску, чуть опускаясь вниз.       Сайно выглядит обеспокоенным, и с проявляющимся чётким осознанием того, как сильно он выпал из реальности, и как долго смотрел на лицо Сайно бессмысленным взглядом, Аль-Хайтам понимает причину этого.       Тем не менее, после столь яркого видения, сгенерированного его разумом, Аль-Хайтам едва ли может терпеть сжимающие его чужие руки, и ведёт плечами, отклоняясь назад, отстраняясь от столь желанных, сколь и вызывающих некую тревогу и раздражение прикосновений.       Несколько недель совместного быта с Сайно сделали с ним самое худшее, что Аль-Хайтам когда-либо ожидал от подобного исхода — заставили его сердце и тело вспомнить давнюю влюблённость в таинственного Махаматру, заставили его разум снова безрезультатно гореть от этого чувства, за прошедшие годы, кажется, ставшего лишь сильнее и оттого опаснее.       Спасибо, но Аль-Хайтам совершенно не хочет медленно сгорать от любви к человеку, который интересуется им лишь из самостоятельно взваленного на плечи долга.       — Я в порядке, спасибо, — поэтому Аль-Хайтам встаёт, опираясь рукой о шершавую скалу, игнорируя чужую протянутую ладонь, и осматривается сквозь накатывающее лёгкое головокружение и дрожь в ногах — ничего страшного, скоро это ощущение слабости пройдёт: всё-таки обладатели Глаза Бога физически были сильнее обычного человека, и регенеративные способности у них работали лучше и быстрее. Да и Аль-Хайтам сомневается, что Сайно не влил в него парочку лечебных снадобий, пока он был без сознания.       Краем глаза он замечает, как Сайно сжимает протянутую ладонь в кулак и опускает руку, безмолвно кивая ему и отходя в сторону разговаривающих друг с другом Путешественницы и её странной спутницы-недофеечки, легко вливаясь в их диалог.       От этого Аль-Хайтам сжимает зубы, — больше разочарованный в себе, — и заставляет себя медленно глубоко вздохнуть и выдохнуть, прежде чем выпрямиться и твёрдым шагом подойти к огромным, исписанным древним наречием, вратам.       У них здесь внезапно открылся один из входов в гробницу Царя Дешрета, и у Аль-Хайтама нет времени, — и желания, — на анализирование пробудившихся давних чувств.       Их впереди ждёт загадка гораздо увлекательней и интересней, чем что-то, что должно было быть давно забытым и выброшенным за ненадобностью.