Панцирь

Из чёрных пятен вырастали георгины. Была бы Уиллоу в сознании, пошутила бы про раскрытое дело. То самое, в Лос-Анджелесе. Только Уиллоу не разрезана пополам, и рот у неё рассечён не «улыбкой Глазго». В какой-то момент сознание вспыхнуло оранжевым. Боль вытолкнула Уиллоу обратно, в реальность, нависающую над ней лицами фельдшеров. «Вы это сейчас серьёзно?» — подумала Уиллоу. Ей не верилось, что она жива. А когда поверилось — мёртвые не чувствуют такой боли — стало почему-то страшно. Когда она отключилась, было даже приятно. Не горели раны, не пахло кровью, не метались мысли в панике, цепляясь за веточку «А что если?» А какое «если?», Уиллоу? Теперь она могла задать себе этот вопрос, чувствуя острый запах спирта, смешанный с кровью. Не было никакого «если». Потом вновь наступила безвкусная темнота беспамятства. Были голоса. Незнакомые, знакомые, знакомые незнакомые, незнакомые знакомые… Все мысли перемешивались в большой колтун спутанных волос. Кто-то ласково гладил её по волосам. Гладил, иногда сжимая в кулаке у корней. «Ты не справишься», — так выделился один голос среди других. И Уиллоу, сидящая на полу бесконечного пространства, пыталась потянуться к нему рукой, схватить, забраться, вцепиться и не отпускать. Голос был тихим, а тон не сулил ничего хорошего. И Уиллоу было страшно. Она боялась, что действительно не справится, что останется в этом сознании навсегда. Оно давило на плечи и впивалось в кожу мокрыми проводами. Уиллоу не чувствовала своего тела. У неё не было контроля над ним, и это пугало ещё сильнее. А потом невидимый пол тёмной пустоты пропал, и Уиллоу начала падать. С падением возвращались мысли. Боль. Страх, который бился где-то в груди с частотой шестидесяти ударов в минуту. Чужие голоса доходили обрывками фраз, и Уиллоу даже запомнила некоторые из них: «ЛСД», «Сальвия Дивинорум», «Морфий», «Капельницы», «Полиция». Это какой-то ребус? Странное сочетание слов. Из такого суп не сделать. Последней мыслью Уиллоу зацепилась за Сальвию, и вспомнила, что это научное название шалфея предсказателей. Больше сил за что-то цепляться не было, потому что Уиллоу открыла глаза. Перед ними заплясали рассыпанным маком мушки. За медленно рассасывающейся пеленой прятались бело-синие стены. Над головой раздавался монотонный писк. Несмотря на отсутствие музыкального слуха, Уиллоу смогла распознать чёткий ритм. Пип… Пип… Пип… Так и рехнуться можно. Уиллоу постаралась почувствовать что-нибудь другое. И первое, что она смогла ощутить — тяжесть, лежащую на ногах. Уиллоу хотела пошевелить ими, но разлитая по телу слабость показала ей недвусмысленный жест. Тогда Уиллоу перевела взгляд. Это был Хантер. Хантер? Он, кажется, спал. Положив на сложенные на её ногах руки, голову. «Наверное, не очень удобно, — подумала Уиллоу. — Опять будет ходить с больной шеей…» Ей захотелось его разбудить, чтобы он прекратил губить себе здоровье, но по какой-то причине она даже не смогла пошевелить губами. Наверное, действие анестезии. Чтобы не слушать ритм больничных мониторов, Уиллоу прислушалась к дыханию Хантера. Размеренному, с едва слышимым сопением. Этот звук успокаивал. Даже когда по крупицам начала возвращаться боль, Уиллоу ощущала нечто близкое к умиротворению. И совсем не тому, что наступает, когда умираешь. Теперь Уиллоу знала об этом непонаслышке. Она могла ощутить разницу. Когда Хантер во сне завозился и переложил голову в более удобное положение, лицом к ней, Уиллоу непроизвольно приподняла уголки губ. И если бы у неё была возможность возвращаться во времени и останавливать себя от необдуманных действий, Уиллоу бы сделала это незамедлительно. Потому что чувствовать каждый аккуратный шов на щеках было так больно, что хотелось лезть на стенку. Боль начала возвращаться не просто крупицами, а градом, барабанящим льдом по лицу и животу. Она проснулась от холода, гуляющего по голым плечам и коленям. Уиллоу не знала где она. Перед глазами плыло. Где её очки? Землистая темнота лишь сильнее размывала обстановку помещения. Уиллоу подняла взгляд. Где-то вдалеке подрагивал лохматый тусклый свет. Лампочка? Она прищурилась. Да, обычная лампочка. Такие бывают в подвалах… Боже. Только не снова. Нет, пожалуйста, только не уколы, пожалуйста, не надо. Уиллоу сквозь боль в теле задёргалась выброшенной на берег рыбой, заметалась по стулу, к которому она была прикована тяжёлыми цепями, и взвыла. Её знобило. Тяжесть на ногах куда-то пропала, а потом поднялась дверь подвала и в нём стало очень светло. Уиллоу вернулась в палату. Вокруг истеричными чайками вопили медицинские приборы, суетились люди. Кто-то достал шприц и Уиллоу отчаянно замотала головой, замычала, попыталась отстраниться. Это новый круг ада? То есть, вы сначала мучаете её в подвале, а потом, чтобы добавить перчинки для новых, острых как бритва, ощущений, даёте надежду на спасение и тут же прикладываете лицом об стол? Нет уж, спасибо, Уиллоу больше терпеть не намерена. Невзирая на режущую боль в животе и горящее пекло на щеках, Уиллоу забила ногами об койку и всплеснула тяжёлыми до ломоты в костях руками, выбивая шприц из рук. Где Хантер? Почему он её не защищает? А потом её схватили за руки и ноги. Боль от укола длилась недолго. Чайки заткнулись, боль ушла, тело вновь стало лёгким. Последнее, за что зацепилась мысль — карие глаза Хантера, внезапно оказавшиеся так близко, но при этом бесконечно далеко. Она не уснула. И это испугало ещё больше. — Уиллоу, — голос Хантера был хриплым, таким, словно он вот-вот раскрошится. Он повторил её имя ещё несколько раз, словно грёбаную молитву. Уиллоу поняла, что он не плод больного воображения, потому что выдуманный Хантер говорил бы что-нибудь связное и помпезное, громким, дикторским голосом. Что ж, хорошие новости — Хантер реален. На этом всё. Если начать перечислять плохие — она жива. Уиллоу жива и ей так холодно, словно её поместили в морозильную камеру, к подвешенным на крюки обезглавленным свиньям и коровам. Руки не просто так показались тяжёлыми. Уиллоу машинально перевела на них взгляд и заметила вереницу трубочек, катетеров и проводов датчиков. «Синяки останутся», — невесело подумала она, закрыв глаза. Спать не хотелось. Чёрт, уж лучше бы её вырубило… Уиллоу нашла в голове сваленные в кучу мысли, перепачканные, выпотрошенные, отравленные выхлопом медикаментов. Там, среди этого бардака — пожалуй, слово слишком будничное — неоновой вывеской пульсировали три буквы. Уиллоу распахнула глаза. Она вжалась в подушки. Противно хрустнуло больничное бельё. Усталое лицо Хантера исказила тревога. — Больно? Позвать врачей? Уиллоу слабо мотнула головой. От такого простого движения всё заплясало перед глазами. Хантер продолжал буравить её взглядом. — Может… Ты хочешь что-то сказать? Уиллоу, теперь намного медленнее и осторожнее, кивнула. Хантер засуетился. Забегал по палате, что-то бормоча под нос. Уиллоу чувствовала поднимающееся раздражение из-за её состояния. Эта немощность. Приклеенность к койке. Хантер вернулся с блокнотом и ручкой. — Справишься? Где-то на задворках сознания сквозняком просочился незнакомый голос: «Ты не справишься». «Ты не справишься» — как мокрый песок в туфлях, липнущий между пальцев. «Ты не справишься», заключённое в круг, заевшая пластинка. Уиллоу разозлилась. Внутри, конечно. Будь в ней больше сил, она бы и поморщилась. Не будь на её лице швов, выругалась бы от души. Уиллоу медленно подняла руки. Различив намёк, Хантер вручил ей блокнот. Он помог ей принять более удобное положение. Подал ручку. Уиллоу ещё никогда не ощущала свои пальцы такими вялыми. Они напоминали ей конечности тряпичных кукол. И всё-таки она смогла накарябать эти три несчастных буквы. Три буквы, которые складывались в имя. Гас Имя Хантер разглядывал недолго. Он подсел ближе, заглядывая прямо в её глаза, и осторожно спросил: — Ты уверена в этом? Новый кивок стоил ей гудящей головой и звоном в ушах. Уиллоу пришлось прикрыть глаза и сглотнуть ком в горле, чтобы вновь посмотреть на Хантера. Он молча кивнул, встал с края койки и добавил: — Я вернусь. Я обязательно вернусь. И всё будет хорошо. Уиллоу ему поверила. Ей отчаянно хотелось верить хоть во что-то. *** Вы когда-нибудь чувствовали себя грядкой, которую окучивают? Нет? Не спешите расстраиваться — ничего приятного в этом нет. Уиллоу поняла это на собственном опыте. Мало приятного ещё в том, как над вами скачут аки горные козлики — господи прости — врачи в белых шапочках, ревущие отцы и чёртовы репортёры. Уиллоу никогда не думала, что станет новостью в газете, которую она же и пишет. Это звучало как какой-то пост иронический анекдот. И когда явно новенькая журналистка выбилась из толпы и чуть ли не сунула в лицо Уиллоу микрофон, Уиллоу поняла, что без неё на работе происходит полный… Как вы думаете, уместно ли использовать в данной ситуации трёхэтажный мат? Слава тебе Господи, что пришёл Хантер и разогнал всю эту неадекватную толпу. Он потихоньку начал смахивать на сторожевого пса, который скалил зубы на любого, кто хотя бы проходил мимо палаты. Он обложил тем самым трёхэтажным матом нерадивый медперсонал, допустивший подобное. И это было так громко, что если не палата, то вся больница тряслась, как от землетрясения в Японии. Кстати, о Хантере. В один из дней он вернулся к Уиллоу с футляром и новыми очками. У них была золотая оправа. Хантер аккуратно надел их на неё. Глаза с непривычки — сколько она там времени провела без них? Чёрт его знает! — немного резало, и они даже слезились, но Хантер подумал, что это слёзы радости. Переубеждать волнующегося дурачка Уиллоу не стала. Да и не смогла бы. Сложно вообще что-то говорить со швами на щеках, идущих от уголков губ. Ни скривиться, ни рот открыть. Мечта, блять, иранских мужланов… Так, нет, это уже перебор. Зато справляться с ручкой стало легче. Вот это да! Завидный повод для гордости. Что общего между пятилетним ребёнком и двадцатишестилетней Уиллоу? Да, вы всё правильно поняли… Хантер, пригрозив мельтешащим в коридоре журналистам арестом, вернулся к Уиллоу. Он деловито подвинул стул и плюхнулся, сохраняя при этом мрачное выражение лица. Оно исчезло, когда Хантер сосредоточил внимание на Уиллоу. — Ну… Ты как сегодня? «Как картофельная моль», — нацарапала на бумаге Уиллоу, деловито закинув ногу на ногу. Вернее, ей казалось, что она сделала это деловито, на самом деле это было медленно и очень аккуратно, словно она — фарфоровая статуя. Хантер прочёл ответ. Нахмурился, отчего его измождённый вид стал казаться ещё более измождённым. А потом усмехнулся. — К тебе возвращается чувство юмора или есть повод для беспокойств? «Ну, смотри, если я буду страдать, то весело никому от этого не станет. Чтоб не плакать — мы смеялись, нас ебали — мы крепчали», — ответила Уиллоу с лицом лица, трясясь от беззвучного смеха. Передавая блокнот, она поняла, что Хантер всё это время смотрел на неё с опаской, готовый вот-вот броситься за врачами. Уиллоу вдоволь насладилась всеми гранями его эмоций, которые он испытал, водя взглядом по написанному. — Ты… — выдавил он. — Точно в порядке? «Нет», — коротко и ясно. Вот что-что, а Уиллоу точно не в порядке. Сознание каждую ночь, словно издеваясь, возвращало Уиллоу в подвал, в тот самый момент, когда над ней нависла знакомая фигура с баночкой блёсток и скальпелем в руках. И каждую ночь она просыпалась от этого в холодном поту, обязательно в сопровождении пищащих приборов, которые хотелось просто разбить об стенку к чертям собачьим. Уиллоу устала. У Уиллоу нет возможности нормально помыться, и ходить из-за раны на животе ей тоже трудно, поэтому каждый мучительный поход в туалет сопровождался или уткой, или старенькой медсестрой, — которая в лучшем случае тянет на медбабушку — с инвалидной коляской, в которую садиться — то ещё удовольствие. Уиллоу чувствовала и всё ещё чувствует себя грязной. А она это терпеть не может. И ей просто хочется рыдать от этого. На шрамы ей, честно говоря, плевать с высокой башни, но от жирных волос на голове и воняющего потом тела Уиллоу просто мучалась. — Скажи, чем я могу тебе помочь? — спросил Хантер, придвинувшись. «Успокой меня. Расскажи про Гаса. Мне важно знать», — Уиллоу написала это не сразу, долго думая над ответом. Иногда она останавливалась из-за боли, которую причиняли катетеры. Прочитав, Хантер тяжело вздохнул. Со своим ответом он также медлил. — Гас. Да, точно… — он прочистил горло. — Что ж, если это тебя успокоит, он сейчас под стражей. Я провёл допрос… У него железное алиби. В ночь, когда убили Бампа, Гас проводил прямую трансляцию. Ох уж эти блоггеры… Уиллоу кивнула. «Продолжай», — написала она. — Грэй. Гас проводил время с тобой. Мы нашли фотографии, — на лице Хантера мелькнула тень улыбки. — Ты очень внушительно выглядишь с литровой кружкой пива. Кхм. Да… Дальше… Уиллоу хихикнула, не поднимая уголки губ. Взгляд Хантера резко стал растерянным, словно он забыл где и зачем находится. «Ты многого обо мне не знаешь. Будем пить — точно перепью», — отрывисто написала она с гордостью во взгляде. — Не зарекайся, — буркнул Хантер и вернулся к делам насущным. — Терра. На момент убийства, Гас был с отцом. Вечер кино. На последние два дела у Гаса нет алиби. Ждём результатов экспертиз. Через пару дней всё выяснится. Я имею ввиду отпечаток обуви. Уиллоу кивнула Хантеру и осторожно взяла его за ладонь. Для середины августа у него были слишком холодные руки. И сетовать на плохое кровообращение было бессмысленно, потому что Уиллоу понимала, как Хантер за неё переживал. И это грело душу. Уиллоу была рада, что Хантер нашёл её и не отпустил. Что он поднял на уши весь Скотленд-Ярд и Daily Mail, чёрт его подери, Уиллоу была везде. Она дорога ему, он любит её, и от этого щемило сердце. Только Хантер никогда в этом не признается первым. Наверное. — Уиллоу, — каким-то серьёзным и даже мрачным тоном заговорил Хантер. — Пока ты жива… «Пока?» — хотела уточнить Уиллоу в голос. Но промолчала. И с интересом уставилась на него. Он отстранился, чтобы залезть в карман. Пальцы Хантера дрогнули. Что-то небольшое и чёрное упало на пол. — Вот же… Ещё и в дальний угол… Блядство. Хантер наклонился, развернувшись к Уиллоу спиной. И у Уиллоу был огромный соблазн согрешить, но она мужественно сдержалась, сделав вид, что она вообще заправляла прядь за ухо, а не собиралась шлёпнуть Хантера по филейной части. Кряхтя, Хантер вылез с маленькой коробочкой в руках. Всё с тем же мрачным выражением на лице он раскрыл футляр. — Выйдешь за меня? — он сдунул упавшую на лицо прядь и добавил тише: — Только думай быстрее, у меня затекает колено. «А чего тут думать? Тоже мне, арифметика для самых маленьких…», — подумала Уиллоу. И молча протянула левую руку, дёрнув безымянным пальцем. Пока правой писала на блокноте: «Скорее выползу. Согласна.» Уиллоу неумолимо хотелось смеяться. И плакать. Вся ситуация казалась ей каким-то совершенно бредовым сном, потому что такое происходит обычно или в клишированных сериалах, или в мечтах пришмаленных на голову кошатниц под сорокет. Хотя, если учитывать, что это больница, Уиллоу потная и грязная, от неё пахнет лекарствами и ещё чем-то несомненно омерзительным, то… Хантер, кажется, выбрал не то место и не то время. Любительницы романтики не оценили бы. Но его можно понять. Чёрт его знает, когда ещё выпадет такой шанс. Шанс. Уиллоу мимолётом вспомнила билборд рядом с домом, который ежедневно улыбался ей рыжей девушкой с лозунгом «Лови свой шанс». Кажется, Уиллоу поняла, что вот он, шанс, пора его ловить. Пока не убежал с горящими щеками. «На правах невесты попрошу оказать мне услугу. Помой меня. :)», — Уиллоу пришлось приложить много усилий, чтобы не улыбнуться и не заржать бешеной кобылкой, протягивая Хантеру блокнот. О, она ждала его реакции. Что ж, примерно так она себе это и представляла. Хантер застыл. Бросил один взгляд на Уиллоу. Потом вернул его к написанному. Второй взгляд на Уиллоу. Его розовое лицо стало красным. — Помыть. Тебя, — проговорил он глухим сжатым голосом. Уголки его губ нервно подскочили, когда он усмехнулся. — Без проблем! Что уж там. Разве это услуга? Ха! Уиллоу так и не решила, что сильнее выдавало его неловкость: этот смех или заблуждавший по палате взгляд. И он действительно помыл. С горящим лицом, периодически отворачиваясь, словно он никогда не видел женского тела. Но ещё нужно учитывать, что — слава тебе Господи — Уиллоу была в белье. Не будь у неё на щеках швов, Уиллоу бы подколола его, но, увы, она лишь гнусно хихикала внутри и шипела, если вода попадала на раны. Хантер даже помыл ей волосы! Как мало нужно ей было, оказывается, для счастья. Его прикосновения были осторожными, где-то на грани с трепетом. Ловя себя на этом, Уиллоу внутри себя подвисала, как глючный компьютер в полицейском участке. — Не обжигает? — кажется, в пятый раз спросил Хантер, поднося фен. Он маниакально тщательно перебирал её пряди и всё время следил за отражением Уиллоу в зеркале. — У тебя очень красивые волосы, — с каким-то мечтательным вздохом произнёс он. Уиллоу бы пошутила, что в нём проснулось влияние его великолепного дядюшки Филиппа. Но взгляд зацепился за косы, которые почти доплёл Хантер. Она проснулась от холода, гуляющего по её плечам и коленям. Да сколько ж можно… Уиллоу попыталась отбросить воспоминания в сторону, отпихнуть, выкинуть, да хоть как-то отстранить, но они вернулись хваткой за волосы и острой болью во лбу. Именно за косы её и схватили. — Всё хорошо? Уиллоу? Фантомная боль. Не настоящая. Но легче не становилось. И злость провоцировала дрожь в конечностях. Уиллоу пыталась найти хоть что-нибудь острое и обычные канцелярские ножницы вызвали всплеск благодарности к тому, кто их здесь оставил. — Что ты делаешь? — голос приобрёл плотность лишь в тот момент, когда Хантер мягко обхватил запястье Уиллоу. Она рвано выдохнула. — Состриги их, — это первое, что она смогла сказать за последнюю неделю. Либо звучание её голоса так подействовало, либо Хантер по выражению её лица всё понял — переубеждать он Уиллоу не стал. Никаких вот этих «Ты уверена?» и «Может, подумаешь?». Хантер кивнул и вытащил ножницы из её размякших пальцев. Держа тяжёлые косы в ладонях, Уиллоу чувствовала себя гораздо свободнее.