Время, пули и взрывы.

      Она сплюнула кровь и вытерла рот и нос тыльной стороной ладони. Сидя посреди осколков какой-то уродской, но неимоверно дорогой вазы, лепестков раздавленных, намокших от пролитой воды и испачканных в крови нарциссов (сколько денег он потратил на то, чтобы раздобыть эти прекрасные голубые цветки) и какой-то грязи, она казалась ему неимоверно прекрасной. Его маленькая, глупая, сверепая волчица. Всегда смотрящая затравленным зверем. Отпускающая колкости на любое его слово.       Как она ругалась со своим отцом и своей матерью, как рычала на него, когда он желал ей доброго утра, когда им пришлось съехаться. Как отрицала всякое положительное отношение к себе. Несколько раз порывалась сбежать из дома. А всё почему? А потому, что считала, что её ему «продали». За хороший счёт у его отца. Ради соединения компаний. Потому что он так захотел. Она даже не брала в расчёт вариант, при котором она бы ему не нравилась. Его это с одной стороны злило, а с другой — веселило. Так веселило, что он с грустью вспоминал, что она только сегодня утром говорила ему, что «не потерпит дома психопата, который даже за временем приёма собственных лекарств уследить не может».       Первое время он отчаянно ненавидел её. Он отчаянно ненавидел всё в ней. Начиная с грубой манеры речи и заканчивая вкусом в одежде (он даже сказал бы «отсутствием вкуса»). Его бесила одна только мысль, что на Его кухне, может сидеть какая-то девушка. На Его кухне, может сидеть Она. Разумеется, он ещё за два месяца до помолвки знал, что ему уготована неплохая партия из числа партнёров отца. Но он и представить не мог, что это окажется Она. Кошмар из прошлого. И нет, она никого не убила, никого не искалечила. Она просто была. Была в его прошлом и делала его кошмаром. Девочка с самым страшным даром. С самой бесполезной для мирной жизни причудой. Но этот брак был нужен фирме отца, а потому, он не мог отказаться.       И вот, сейчас, после стольких месяцев сожительства, стольких недель постепенного узнавания друг друга, стольких часов привыкания, он узнаёт… что? Что главы компании убиты? Что большинство сотрудников, знавших хоть что-то, что помогло бы восстановить управление — мертвы? Что его собственный отец… Сидит в председательском кресле с дырой в башке? — С-сука-а, — шипит он, всё ещё держа ту самую, уже разбитую вазу за окровавленное горлышко, из стеклянной трубы которого торчат два помятых нарцисса. — Ты вообще понимаешь, что наделала?       Она молчит, всё так же сидя на полу, в окружении осколков уродской, но от того не менее дорогой вазы, раздавленных и измазанных в крови лепестков голубых нарциссов и грязи, предположительно, принесённой на обуви. Ещё раз вытирает успевшую пробежаться по губам и подбородку алую дорожку и хмыкает, глядя ему прямо в глаза. Не улыбается. Она никогда не улыбается. Как минимум ему. — Ты снова забыл выпить свои таблетки? — она поднимается на ноги, стряхивая с себя налипший мусор. — Ничтожный псих. — На себя посмотри! — орёт он в ответ, совершенно переставая понимать, что вообще сейчас происходит. Но краем сознания отмечает, что и правда, он забыл выпить свои таблетки, рядом с ней он о них постоянно забывает, как будто полагаясь на то, что она напомнит. — Какого хера ты натворила?! Зачем? — Да потому что достали вконец, — теперь шипит уже она. Смотрит из подлобья, а он снова отмечает, что она прекрасна. С этим фосфорицирующим кулоном на шее и как будто светящимися в темноте глазами, с неоновой кожей, хотя он знает — это всё свет от лампы за его спиной. — И что, убьёшь меня? — он нервно улыбается, рука с осколком вазы дрожит, нарциссы выпадают из горлышка, с тихим плюхом падая в грязь. А, точно, они же раскурочили вазон с каким-то фикусом и разбили три бутылки какого-то алкоголя, когда он узнал о произошедшем. — А не жирно ли? — она окончательно поправляет одежду, находит взглядом мятую пачку сигарет, валяющуюся на диване, стягивает её и суёт в карман куртки, как будто абсолютно переставая обращать какое либо внимание на него.       Забирает с нетронутой дракой полки свой телефон и тут же проверяет новые сообщения в мессенджерах. Идёт на Его кухню, к холодильнику. Забирает оттуда что-то шуршащее. Он не видит. Он так же стоит на месте, сжимая в кулаке горлышко вазы. Его трясёт. Его трясёт от её безразличия. — Э-эй, — тянет он. — А ты не ахуела? — С чего бы? — она стучит каблуками своих ботинок по полу, стучит дверцами навесных шкафчиков. Стучит по его нервам. Он порывисто оборачивается. Она так и продолжает своё занятие. — Это моя квартира, что хочу, то делаю. — Я не об этом! — вспыхивает он, глядя, как она достаёт с полки белую пластиковую баночку без наклейки. Без какого либо названия. Бормочет. — Не об этом… — А, ну да, — она открывает, смотрит, что внутри, затем снова завинчивает крышку и продолжает поиски, так и держа баночку в руке. — Больше это не мой дом, прости-прощай. — О чём ты? — он совершенно её не понимает. — У нас с тобой больше нет обязательств, а это значит, что нам не нужно оставаться парой. — О чём ты? — снова повторяет он. — Убит не только твой ненаглядный папочка, — фыркает она. Как обычно, без тени улыбки. — О чём ты? — его как будто заело. Он как старая виниловая пластинка. Он ненавидит виниловые пластинки. — Держи, — прилетевшая в него белая баночка заставила его очнуться от раздумий. Ловя её, он как-то пропустил момент, когда она переместилась с кухни на балкон. — Эй, ты куда? С-стой! — он бросился к ней. — Не забывай пить таблетки, псих, — она вновь одарила его тем самым, прекрасным ненавидящим взглядом. — Прощай.       Если спросить его, что он ненавидит больше всего, он скажет — серебро. И никто не поймёт, почему. Но никто не попросит разъяснить. А он бы ответил, если бы его спросили. — Ненавижу ветер ночных высоток, — он открыл белую баночку, закидывая в рот таблетку и раскусывая её — он никогда их не запивал. — Ветер ночных высоток и серебро. Они одинаково отвратительны.       В ту ночь он долго стоял на балконе и смотрел вниз, на светящуюся трассу, в огнях которой она исчезла, в то время как дул ветер, а из квартиры доносился отвратный металлический запах крови. Почти серебряный. — Я тебя ненавижу.