Песни Пандоры

      Вода всегда была ее частью. Сколько себя помнит, Цирея была рядом с океаном. Она его касалась, она за ним наблюдала, она его слушала, она его понимала. А океан понимал ее, и иногда, если она была особенно внимательной, дочь вождя слышала, как он пел. Эта песнь, тихая, но в то же время мощная, хранила в себе воспоминание всех тех, кто родился в его пучинах, и кто сгинул в зеленых водах. Цирея с особым трепетом слушала эти откровения, замирая сердцем, и каждый раз осознавала, словно в первый, что ее сердце навсегда будет принадлежать этим водам, в которых плескалось солнце, этому белоснежному песку, ласкающему ступни, и этим волнам, что шумели тихо, будто души.       Но когда появился чужеземец, Цирея поняла, что ей придется разделить свое сердце пополам: одну для Ло’ака, а вторую оставить океану. Она знала, что старый друг не обидится на это, ведь понимал ее больше кого-либо другого. Океан наверняка ощущал ее волнения и ее противоречивые чувства. Дочь вождя и сама не знала, что испытывала к чужаку, прилетевшему издалека. Ло’ак был совершенно не таким, какими были дети клана Меткаина, и он чем-то незримым отличался от своих брата и сестер. Так кто же ты, юный сын далекого клана Оматикайя?       Цирея и помыслить не могла, каково это — покинуть собственный дом? И потому восхищалась им еще сильнее. Сначала это было обыкновенный восторг и любопытство, а потом, незаметно даже для нее самой, обернулось чем-то неведанным и странным. Мать, если прознает, что дочь испытывает чувства к отпрыску чужаков… одной Эйве ведомо, что тсахик Ронал тогда предпримет. Цирея и сама-то не знала, что делать. Куда спрятать, как смолчать, как переубедить саму себя.       А океан все пел. Он пел и твердил о том, что в любви нет ничего грешного, ведь это так же естественно, как ежегодная миграция тулкунов.       Когда вернулась ее духовная сестра, дочь оло’эйктана Тоновари рассказала и ей о пятипалом страннике, на что получила простой и правильный ответ: «Ничего не бойся». И Цирея перестала бояться. Да запечатлит Эйва ее признание, данное самой себе, что отныне и навсегда никакие предрассудки не смогут помешать ей любить. Юная тсакарим нырнет в океан, чтобы доплыть до самой глубины и узреть истину, ибо у Пути Воды нет начала и конца, как и у ее чувств — нет объяснения.       — Мы охотимся на талиоангов, — рассказывал Ло’ак после очередной тренировки. — Это такие огромные животные с рогами, понимаешь меня?       — Понимаю, — кивнула Цирея, внимательно следя за ее жестами, что, видимо, смутило младшего Салли, и он мигом отвел взгляд.       — А еще каждый воин обязан найти своего икрана, — продолжил он немного тише. — Как мы с Нетейамом, — тут в его голосе проскользнула гордость, и дочь вождя незаметно улыбнулась.       — Так ты воин, Ло’ак? — спросила она с хитрецой и прищурилась.       — Конечно, я воин, — пропыхтел тот, неосознанно сжав в руках ее раковину. — Я им родился.       — Меткаины не нуждаются в воинах, — покачала головой Цирея, отчего-то тяжко вздохнув. Она прекрасно понимала, что это временно.       Когда Небесные Люди ворвались во владения рифовых кланов, юная тсакарим впервые услышала плачь океана. Он рыдал, словно ребенок, а может, это был отголосок ее собственного горя, ведь именно тогда Цирея осознала, что война добралась и до ее дома. Эйва стенала, прося прощение у своих детей, которых снова не смогла спасти, и тогда на их защиту встал Джейк Салли, последний Торук Макто, пообещав Меткаинам, что прогонит чужаков с их земли.       Цирея видела метровое тело Роа и необъятное горе в глазах собственной матери, видела страшные машины и кровь, много крови, в которой захлебывался океан. Но даже тогда она чувствовала жар собственного сердца. Ло’ак дарил ей надежду. Он был воином, ее воином, который обязательно станет сильным во имя целого мира.       — Я вижу тебя, — эти слова не были пылкостью, это была та самая истина, о которой все забыли после прихода Небесных Людей. Она, правда, видела. Видела храброе сердце, видела непоколебимый дух и горящие пламенем глаза. Она видела Ло’ака целиком и полностью. А он — видел ее.       Цирея и сама не узнает тот самый момент, когда решила приблизиться, когда решила дохнуть в лицо теплым дыханием и поймать взгляд. Все это было по велению Эйвы, и каплю — по ее собственному желанию. Но ее пальцы неловко скользнули по худым плечам, а Ло’ак вскинул голову, в беззвучии приоткрыв рот. Что же накажешь теперь делать, Эйва? Как отвести взгляд, как утихомирить сердце, отойти, убежать, бежать, бежать… Но Цирея не сдвинулась с места, позволив мгновению завладеть собою полностью и без остатка. Она во власти этих чувств и этой чарующей ночи.       Она видела, как это делали старшие юноши со своими невестами, но никогда не ощущала это сама — тепло чужих губ на своих. Это было сродне песне, самой сокровенной из всех, которую когда-либо приходилось слушать. Ее пел океан, вторя небу, ее пела сама Эйва, окутывая теплыми фибрами молодые души. Ее пела и Цирея, не в силах противиться ни сердцу, ни плеску волн.       Это не было чем-то серьезным, только — секундное прикосновение, но и этого хватило, чтобы все осознать, чтобы все понять и все услышать. Песня стала громче, этого Цирея не могла не заметить, и открыв глаза, она увидела Ло’ака. Увидела чужака, увидела лесного на’ви, увидела всадника икрана и воина, который вместе со своим отцом принес в некогда мирные земли волнение. Но еще юная тсакарим прекрасно понимала, что теперь не сможет ее сердце исправно биться без него. Не сможет и океан петь свою песню.       Посмотри на них, Эйва! Ибо ты свела две совершенно не похожие друг на друга души и объединила их на общем пути — Пути Воды. Посмотри на них и пообещай, что благословишь их чувства и не дашь этой войне утопить их в море крови. Пообещай, что они пройдут весь этот путь до самого конца рука об руку.       Но Эйва молчала. А сын Оматикайя и дочь Меткаина смотрели друг на друга в безмолвии ночи и пытались прочесть в глазах напротив ответы на все свои вопросы. Но эти ответы можно было услышать лишь в песне океана, если быть предельно внимательными. А пел он о юной любви, что нашла силы жить и в эти тревожные времена, и — вечности, у которой нет ни начала, ни конца.