Аще забуду тебе, забвена буди десница моя

И дураку понятно было, что он ей не нравился. Ну не нравился – и всё тут! Федя даже злился на это. Ему‐то Варя нравилась, да ещё как. Ему нравились её круглые, с редко появляющимся румянцем, щёки. Нравились и руки с длинными, намозоленными пальцами, и глаза, серьёзные, отражающие в себе весь этот мир. Но пуще всякого ему нравился её норов. И это его раздражало. Варька была упрямицей из упрямиц, притом ещё и ворчливая. Всем видом она выказывала, что на дух его, Федьку, не переносит. Да Федька и рад бы о ней не думать! Но эта проклятая блажь грела изнутри всю грудь Феди, особенно, когда Варвара невзначай дотрагивалась до него, или же глядела прямо в очи. Чертовка. Да она ведь нарочно это делает! И Федька по‐старинке напускал на себя хладнокровный вид. Раз уж не люб, то и она ему не люба. Ну нисколечки. Ни на маленькую капельку не люба. Однако он знал, что старательно брешет сам себе. Понимал это ярче всего ровно в тот миг, как видел её. Он смотрел на неё пристально, щуря бурлящие глубокой синевой очи. Цепкий взгляд лип к её рукам, ужом полз по ним на плечи и взбирался к полураскрытым, как яблоневая почка, губам. Федя вбирал в грудь воздух и сглатывал. Что-то странное вечерним облаком клубилось в груди. Тянущая тоска и страх, ощущающийся сладковатой кислотой на языке. Люба она ему. Ну вот что с этим поделать! Да только ей, сердечной, от этого будет ни тепло ни холодно. Вот он скажет ей: «Варюша, свет ты мой ненаглядный, люблю я тебя, вот как Бог свят», – а она в ответ изогнёт свою полупрозрачную бровь, глянет исподлобья. Не дай Боже ещё спросит: «Зачем?». Так что и пытаться не стоит, пусть и дальше живёт в своём холодном и мирном неведении. Но, чёрт возьми, он всё равно хотел к ней прикасаться! И чем чаще её видел, тем больше хотел. Пока наконец он не решил: «Надо что‐то придумать, чтоб хотя бы на крупицу быть к ней ближе». И он не придумал ничего более стоящего, чем надеть её вещи… В глубокую летнюю ночь, когда уснули все, кроме неугомонных, вечно лающих собак и трещащих, гудящих сверчков, Федя, подобно татю, проскользнул в светлицу Вари. Она уже видела десятый сон. Она лежала на простынях, хрупкая, как тонкая корочка льда на осенней лужице. Лепестки пунцовых губ полураскрыты, дыхание колыхалось, как ромашка под ласковым касанием весеннего ветра… Он отвернулся от неё и пробежался взглядом по комнате. Вещи, вещи, Варины проклятые вещи… Они должны быть где‐то здесь, в сундуке... Она шевельнулась и промямлила что‐то, а Федька с перепугу чуть на месте не подскочил. Быстро схватил первое попавшееся, вылетел из светлицы и, закрыв дверь в свою опочивальню, сунул награбленное под подушку. И несколько дней даже не смотрел, что взял – трусил. Как позже оказалось, он стянул платок и расшитую по‐праздничному сорочку. Федя таки решился дурить, подцепил платок пальцами и мягко коснулся губами. От мысли, что Варя надевала его на плечи, перебирала пальцами, по коже шли мурашки, а на щёки брызгал хрупкий румянец. Федя прижал платок к себе, вдохнул его запах. Он пах ромашкой, душицей и совсем немного потом. Вариным сладковатым потом. В груди давило, растекалось по крови чувство блаженного тепла, мысли отказывались ворочаться в уме. Кажется, даже голова закружилась. Федя припал к нему губами, представляя, что целует Варю. Занимались заревом уши, бурлила кровь. Пальцы била приятная дрожь. Федя закутался в её платок и судорожно выдохнул. – Господи, что за ужас я творю... Позорище. (Лучше спроси, что за ужас я пишу. Вот это и правда позорище…) Он неловко помял в руках ночную сорочку. Лёгкая, почти невесомая ткань нежно струилась между пальцев. Федя, полностью не осознавая, что за дичь он творит, сбросил с себя свою одежду и надел её. Дышать стало тяжело, рёбра давили грудь, Федя судорожно задышал, облизывая пересохшие губы. Он метнулся к тайнику, вытащил оттуда платок и надел его на себя. Руки тряслись от дурной радости, от которой Федя чуть ли не стонал. Он вдохнул затерявшийся в складках ткани лёгкий, едва заметный запах Вари. – А... так вот куда мои вещи деваются... а я всё на домового грешу. Федя испуганно уставился на Варю. Она стояла, опершись на дверной косяк, и рассматривала его с ног до головы. Федя покраснел, точно вечерняя заря, замотал головой. – А я... ты... Варя! – Да, да, знаю, уже ухожу, не буду отвлекать тебя от ношения моих вещей, извини, что застала тебя в моих платке и сорочке. Только вернуть их потом не забудь, а то вещей на тебя не напасёшься. – Стой! Я могу объяснить! – Да не надо, я всё понимаю. – Не понимаешь, стой!... останься. Очень прошу. Она удивлённо взглянула на него. – Присядь, – Федя указал рукой на свою постель. – Я должен с тобой поговорить. Варя села и вопрошающе подняла брови. Федя мялся с ноги на ногу, заламывал руки и отводил взгляд. Но он взял себя в руки и уверенно поглядел на Варю. – Да, я подворовывал твои вещи, – сказал он. – Наверное, это странно. Она нервно усмехнулась. – Ну да, есть немного. В следующий раз просто спрашивай. Я не жадная, тем паче, ежели государю такой твой вид нравится... – Да это не для него! Я их надел, потому что... Мне приятно носить… ну, мне приятно носить одёжу, что ты надевала, то, к чему прикасалась. Эти вещи... эти вещи делают меня счастливым. Варя медленно моргала. Федя заставил себя не опускать глаза в пол, а смотреть прямо ей в лицо. Щёки пылали, как купальский костёр, но опустив глаза, он проявит слабость. Варя наконец вздохнула. – Всё равно стоило сказать. Я не жадная, только ты вещички возвращай обязательно. – Господи, забудь о том, что ты сейчас видела! Умоляю тебя, просто забудь! Представь, что я выгляжу сейчас не как скоморох! Глаза его то и дело натыкались на её белые руки, сложенные на коленках в расслабленном жесте. Аккуратные пальцы чуть подёрнулись румянцем на кончиках, будто восходившая на небе ранняя заря. Федя вздохнул и опустил глаза на свои руки. Мелкая дрожь семенила по пальцам и спускалась к намозоленным ладоням. Варя бродила взглядом по его клети, лишь бы на него не глядеть, прикусывала уже и без того покоцанные губы и шумно дышала. – Да‐а, – протянула она, и Федя чуть дрогнул от неожиданности. – У тебя уютно. – Рад, что тебе тут нравится, можешь сидеть тут сколько угодно, – выдал он быстро, в страхе потерять возможность разговориться. Её лицо согрела улыбка. Или усмешка. – Брось, я вижу, что тебе не нравится, – ответила она. – Или это из‐за сорочки? – Далась тебе эта сорочка! – Далась. Зачем ты вообще её спёр? – Да потому что ты мне… я тебя… да иди ты к чёрту! Спёр и спёр, сама же сказала, что не жалко! Варя хмыкнула и поднялась с постели. – Вернуть не забудь. И чтоб оно целое было, а то порвёшь ещё ненароком. И с этими словами она вышла из горницы. А Федя сгорал от стыда.