Аще забуду тебе, забвена буди десница моя

Казалось, он влюбился в неё с первого взгляда, когда она только‐только приехала в Александрову из златоглавой Москвы. Вся насупленная, Варвара боязливо перебирала в руках потёртые чётки и всё жалась к брату. А как посмотрела ему, Федьке, в очи — так и сердце замерло. На службе в храме он всё ближе к ней вставал. И невзначай будто, как только она зажмурится в молитве, всё на неё поглядывал тихонько. — Чего ты её зенками‐то жрёшь? — подпихнул в бочину как‐то раз Иван Васильевич, и Федя поперхнулся. — Да я… это… — он неловко улыбнулся. Не говорить же царю, что на девок засматриваться в храме начал… — Краса девка, верно? Люба? Раз люба — сватайся. Племянником мне станешь. Тем же летом и поженились. Варька лекаршей оказалась, всё с травами носилась, иногда даже яды у него из тайников брала и в свои лекарские зелья лила. А уже следующим летом татарва проклятая на юг налетела. — Езжай туда, Фёдор, — приказал царь, — отвоюешь земли наши. И Варвара влезла: — Я с ним поеду, государь свет Иван Васильевич! — Никуда ты не поедешь, — зашипел он ей на ухо. Ишь чё удумала! На войну собралась! — Я лекарша, а как на войне без тех, кто раны перевяжет? Царь кивнул. В его глазах мелькнуло что‐то неуловимое, незаметно‐горькое. — И ты отправляйся. Возьми, кого тебе надо в помощь, и тоже езжай.

~

Никогда ещё летние ночи не казались Фёдору такими холодными. И это на юге! Тут ведь должно быть теплее, а холодно всё равно, что на самом севере… Федя не мог уснуть и постоянно переворачивался с боку на бок. Дома он упирался спиной об стену, а рядом лежала Варя, которая к нему жалась со страху, тогда было тепло. А сейчас приходится валяться почти на земле. Так он ещё и живой защиты в лице трусоватой жены временно лишился. Вдруг он вспомнил, что Варя хранит в своих запасах тьму тем настоек, в том числе и для сна. Он поднялся с постели, накинул на плечи кафтан и вынырнул из шатра. Ноги сами отшагали путь до лекарских палаток, и Федя даже не успел подумать ни о чём. Он быстро дошёл до лекарских стоянок и замер у входа. А зачем он сюда шёл? Он быстро повторял в голове весь порядок своих действий. «Так, битва, вечер, шатёр, Варя… Да что ж мне нужно было? Ах, точно! Настойка! А для чего настойка-то?.. Для памяти, что ли…» Но прежде, чем он успел вспомнить, Варя выглянула из-под серой ткани и уставилась на него удивлёнными глазами. — Ты чего это здесь? — спросила она. — Не ранен? — Да я… это… я уснуть не могу, — память сделала ему одолжение и подкинула нужные слова. — Есть настой какой или ещё что? Варя потёрла лоб пальцами. — Кажется, было что-то. Погоди. Она юркнула назад и появилась через несколько мгновений с канопой в руках. — Настой из сон-травы, — сказала она, протягивая её Феде. Он поморщился и взял канопку в руки, однако не сдвинулся с места. Он смотрел ей в глаза, сжимал губы и шумно вздыхал. — Как ты? — наконец спросил он. — Я устала. — Говорил же, не езжай… Ничего, скоро мы победим и вернёмся домой, обещаю. Варя вздохнула, а Фёдор взял её за руку, и она обняла его. Он почувствовал, как вспыхнуло его нутро, как застучало сердце, выронил из рук канопу, прижав к себе Варю. — Настой жалко, пригодился бы, — сказала она. Он провёл рукой по её плечам, и она вдруг всхлипнула. — Варя? Ты что, плачешь? Федя неловко поднял её лицо за подбородок и заглянул в глаза. — Я… я боюсь, Федь. Я не хочу умирать, — просипела она. — Я тоже боюсь, — признался он, зарываясь носом в её волосы. — Все люди боятся. Тот, кто не испытывает страх, уже мёртвый. В темноте Фёдор нашёл её губы и поцеловал её. Варя не пихалась, не рвалась прочь, не защищалась. Она подалась вперёд, хваталась дрожащими руками за кафтан Феди, будто боялась упасть. Фёдор жадно смаковал вкус её губ, ликовал внутри себя. Она не бежит от него, она, быть может, даже его любит. Он расцеловал её щёки и нос, пока мог ещё до неё дотянуться. Пока она была рядом и боялась других, а не его, пока ей нужно было, чтоб кто-то был рядом. Не веря в свою удачу, Федя спустился к её шее, отмечая каждую пядь её кожи своими губами. Вот оно, то, чего он жаждал так долго! Её тело, её ласка, её губы. Вдруг он оторвался от неё и неловко посмотрел ей в глаза. — Точно? — он прошептал эти слова, потому что не хотел услышать утвердительный ответ. — Куда точнее? Она провела ладонью по его щеке, по-детски поцеловала его нос, и Федя снова впился в её шею и плечи, будто жаждущий, наконец получивший воду. Он боялся выпускать её из рук, боялся, что это всё сон или глупая шутка, но губы не переставали отсчитывать поцелуи. Пальцы спустились к завязкам на её сорочке, путались в шнуровке, как в сети. Он нервничал, а она сама не знала, что ей делать. Оба повалились в палатку, сцепляясь друг с другом, как стебли цветов в венке. Федя хотел бы шевелиться быстрее, но дрожь в теле не давала ему это делать. Варя хваталась за его плечи руками, слушала его разгорячённое дыхание над своим ухом и давала ему волю к действиям. Он стянул с неё сорочку, ходивши поцелуями по всему телу, неловко распутал пояс на своих бёдрах, откидывая его в сторону. Жар объял обоих. Федя швырнул свою рубаху вслед за поясом, крестик и ладанка метнулись, отлипнув от вспотевшей груди. Варя, кажется, краснела, но Федя плохо видел в темноте, только чувствовал, какая горячая стала её кожа. Приятное ощущение наполнило обоих. Федя хотел расцеловать всё её тело: руки, шею, щёки, губы — всё, до чего дотягивался. Варя не боялась и осознание этого давало ему ощущение покоя. Их пальцы переплетались вместе. Федя и Варя жадно вцепились в губы друг друга. Волосы липли к потной коже, змейкой завивались на щеках и спине. Его руки спешно скользнули по её ногам, она чуть дрожала, но уже не от страха, а от волнения. Федя протиснулся между её ног. Как же он долго этого желал! Вот она, перед ним! Обворожительная, мягкая, податливая… — Татары напали! Подъём, братцы! Напали! — вместе с воем трубы орал караул. — Чтоб их по кустам мотыляло, сучьих детей, поубивать их к чёртовой матери мало, мать их блудяща! Утром не могли напасть?! Он быстро поцеловал на прощание Варьку, схватил с земли палаш и выскочил в густую, вопящую темень.