Аще забуду тебе, забвена буди десница моя

Летний вечер мерно спускался на лес, а невдалеке серебрилась звенящая речка. Она вплеталась в траву и цветы, точно лента в косу. Варя и Федя в пути были уже не первый день. И ещё не видели такой красоты. Солнце распростёрло над лесной дорогой и зубчатыми кронами дерев красные лучи, пронизывало ими облака, плывущие над изгибающейся рекой, вобравшей в себя красность заката. Их повозка стучала колёсами по петляющей дороге, лошадь шагала вперёд, отгоняя мошкару. Варя изредка переводила взгляд с реки на чуть сгорбленную спину Фёдора. Он натянул поводья, останавливая лошадь, и поглядел на за угасающим солнцем. — Придётся тут ночевать. Не боишься? — Федя хмыкнул, и по его лицу расплылась такая привычная ухмылка. — Боюсь, — ответила Варя. — Чего бояться, если ты со мной? — Например, тебя. Но волков больше. Ты хотя бы не сожрёшь. Федя отвернулся, чтоб она не видела, как он улыбается, но она всё равно заметила. Он натаскал дров и свалил их в одну кучу. Сумерки подползали к лесу, и лучи солнца уже едва касались поляны. Они всегда спали по очереди. Сначала он, потом она. Ей, признаться, всегда было страшно сидеть у костра, когда почти под боком, в лесу, выли протяжно волки. Однако нынче она не хотела спать, хоть и вымоталась за день пути. Она сидела рядом с Фёдором, у костра. Трещали дрова, и в чёрный ночной воздух взмывали рыжие искры. По оставшейся за спиной степи шёл мерный гуд сверчков, накрывающий с головой тихим умиротворением. Земля, нагревшаяся за весь день, остывала, и от неё шло мягкое тепло. Спокойно. Вдруг Федя наклонился почти к самому её лицу, с осторожностью стянул с головы платок и прижался к ней плечом. «Я ничего не чувствую», — по привычке повторила Варя. — Твои руки прекрасны, — зашептал он ей на ухо, рисуя пальцем узоры на её спине. — И ноги твои прекрасны, а губы, точно лепестки цветов, нежные, румяные. Очи твои точно драгоценные каменья. Ты вся точно с небес сошла, аки ангел, чиста, мила. Смотрю на тебя и глаз отвести не в силах. Люба мне краса твоя. Щёки вспыхнули, но Варя держала себя в руках. «Не верь ему, не верь!» — кричала внутренность. «Он искуситель, обольститель, он лжёт тебе!» — вторил разум. «Я ничего не чувствую», — твердила она себе. — Чего это тебя пропёрло? — спросила она, искоса поглядывая на его руку, ползущую по её бедру. От его прикосновений мурашки шли по коже. — Холодно, — невпопад буркнула она. «Я ничего не чувствую». Она знала об этом уже давно. С того самого дня. Варвара помнила всё ясно, будто бы это было только вчера. Помнила хрустящий под ногами снег, витающий в воздухе горьковатый запах печного дымка и тихий матушкин шёпот: «Гляди, Варюша, жених твой». Она помнила, как вспыхнули её щёки. Фёдор стряхивал с вороных кудрей морозные снежинки, недовольно морща нос. Он отличался от других мужчин ненавязчивой женственностью в чертах и движениях. Она помнила, как впервые заговорила с ним. Варина речь текла мягко, а его — с нескрываемыми наглостью и холодом. Тогда она подумала, что лёд крепко сковывает его душу. И она была права. Она ясно помнила тот день, когда, стоя пред алтарём в храме клялась быть верной и любящей женой. Она помнила лицо Фёдора, тронутые румянцем щёки. Он казался ей милым. «Глупые мечты наивной девки, — думала она сейчас. — Чёрта с два я в него влюблюсь теперь. Я ничего не чувствую». Помнила она и первые часы уединения. Разливающийся в темноте чуть слышный, словно колдовской, шёпот дурманил голову. Как много она бы отдала, чтоб вновь вернуть те счастливые мгновения! Но она не забыла и первый страх, когда увидела Фёдора в запачканном кровавыми пятнами кафтане. Помнила, как испугалась ещё больше от его слов: — Кровь не моя, чего шугаешься? Или ты не знала, за кого замуж выходила? Нет, она не знала. Она не задумывалась, что опричники убивают. Отец и брат тоже были опричниками. И страх сжимал её грудь. Варя боялась, как боится всякий человек, впервые заглянувший в лицо смерти. И с тех пор не могла боле смотреть на него так же, как и раньше. «Я ничего не чувствую». Федя улыбался, и его сухие, слегка потрескавшиеся губы дрожали. Варя сглотнула, постаралась унять прошедшую по телу волну трепета. И она всё же осторожно коснулась его руки. — Варя, — губы его сложили её имя, отчего Варино дыхание на миг сбилось. «Ничего не чувствую». — Ты, любезная, кажется, очень волнуешься. Она кивнула, не отрывая взгляд от его синих, с зелёными вкраплениями глаз. Он смотрел на неё из-под прикрытых век, и Варя даже в темноте видела, как его щёки налились краснотой. — Федь, — выдохнула она. «Ничего не чувствую». — У тебя очи красивые. И… — она бросила взгляд на его руку, всё так же лежащую на её колене. «Ничего не чувствую». — И руки… тоже красивые. Варя наблюдала, как алеют его уши. Он засмеялся, и его смех наполнил воздух искорками. — Ты играешь со мной, — улыбнулся он. — Льстишь самым безбожным образом. Плохо, любезная. Но я поверю тебе, хотя и не готов не соглашаться. Он нагнулся к ней совсем близко, ещё ближе, чем до этого. Варя слышала его дыхание. Глубокое. Скачущее. Взволнованное. «Ничего не чувствую…» — Что случилось? — выдохнула она, стараясь оторвать взгляд от его губ. Тщетно. — Ничего не случилось. Просто я пытаюсь понять, целовать мне тебя или нет. «Ничего не…» — Целуй. И он поцеловал. И не раз поцеловал. И Варя не уловила тот миг, когда он уже прижимал её к себе, тихо посапывая ей в ухо. Ночь отступала, догорал костёр, а заря, напротив, вспыхивала всё ярче и ярче. — Господи, — прошептала Варя. Она осторожно выпуталась из его рук. Он дрогнул, но не проснулся. Лишь губы подёрнулись хрупкой улыбкой. Варя поднялась на ноги. Долгий путь отпечатался мозолями на ногах. Пыль и грязь будто налипли на кожу плотным слоем. Подол изорвался и впитал в себя вечернюю росу, перепачкавшись в буро-зелёном соке травы. Но даже вековая усталость не мешала ей броситься к реке со всех ног. Варя упала на колени перед водой и припала к ней губами. Отчего‐то никогда ещё она не чувствовала такой жажды. Сколько же времени она не пила! Казалось, что целую вечность прохладная вода не смачивала её иссохшие уста. Варя пила жадно, но через какое-то время всё же оторвалась от ручья и прикрыла очи. Перезвон птичьих голосов и журчания воды успокаивал беспокойное сердце. Варя стянула с себя грязную одежду и ступила ногами в воду. Холод разбросал по коже пригоршни мурашек. Варя окунулась с головой, и вода схлестнулась над ней, как бы пряча от всех её бед и страхов. Вода погребла её прежнюю. И когда Варя вынырнула, почувствовала себя словно воскресшей, вновь ожившей для новой судьбы. Она что‐то чувствует…