Чёрный и зелёный

      Мне четыре, и я кажусь себе невероятно взрослой. Я богата. И это не подлежит сомнению: у меня есть мама, кукла Мей-Мей, одеяло с поблекшими птицами и зелёный карандаш. У мамы голубые мечущиеся глаза, длинные волосы, спутанные, но мягкие, и белые-белые руки, такие нежные, что при их касании я забываю обо всём. Она называет меня ласково принцессой, делает мне чудные причёски и рассказывает перед сном сказки, если перестаёт плакать и пересчитывать синяки.       Мей-Мей же ценна мне по-своему: с ней я могу поговорить обо всём, и она ни за что не будет грустить. Когда я говорю маме о папе, о её мягких руках или о желании выйти из дома, её лицо становится серым-серым, как наши стены, и она улыбается так, что моё сердце начинает громко стучать. Мей-Мей ни за что не будет плакать, — она не особо чувствительна, хотя порой и её глаза-пуговки кажутся мне печальными — но она сильней меня, ведь хоть Мэй-Мэй и молчит, но всегда улыбается, даже когда папа отрывает ей руки или выбрасывает из окна.       У меня есть и сокровища. Только-только мои. Это одеяло, вышитое золотой нитью, поблёкшее, но такое изящное, что я всегда засыпаю прежде, чем рассмотрю каждый узор и ниточку, составляющие полотно. Расписные птицы очень красивые, потому мама к утру прячет его под половицу, ведь папе не нравятся такие вещи, и я с нетерпением жду наступления ночи, чтобы вновь взять в руки гладкий шёлк.       Зелёный карандаш — вещь особая, ведь её мне подарила не мама, а старик, когда я попыталась найти маме волшебный цветок из сказки. У него была длинная-длинная борода и морщинистое лицо, и хоть он не был красив, как Мей-Мей, и руки у него были не столь нежны, как у мамы, мне он понравился, ведь он не только донёс меня на плечах до дома, но и подарил карандаш, которым я рисую узоры на наших исцарапанных половицах.       Рисовать мне нравится. Хотя и рисунки мои не нравятся никому, кроме Мей-Мей. Папа начинает кричать, трясти меня за плечи и бить маму, когда видит их, а мама отворачивается и плачет, когда смотрит на изображение папы. И хотя мне бывает сложно понять, что я сделала не так, я стараюсь, чтобы они не ругались и мои рисунки видела одна Мей-Мей. Она всегда меня понимает, улыбается и молчит.       И хоть у меня нет волшебного меча, как у даоса из сказки, и даже волшебного ковра, открывающегося дорогу к небесам, у меня есть мама и Мей-Мей, и я бы не променяла их даже на все сладости мира.

***

      Непослушные кудри стянуты бантами в два пышных хвоста, стопу крепко обхватывают чёрные лакированные туфли, а обёрнутый прозрачной плёнкой букет неприятно хрустит, заставляя кривиться. Форменный галстук душит хуже удавки, пока на лице напряжённо поджимаются губы, а зелёные глаза с настороженностью и завистью смотрят на надёжно сжимающего плечо отца идиота Пети. Его отец возвышается неприступной скалой, в этой суматошной толчее смотрится спокойно, твёрдо и счастливо, и я с неприязненным хмыком отворачиваюсь, чтобы позже измарать в грязи портфель гадкого мальчишки и превратить в жалкие ошмётки робота, с которым тот не расстаётся вовсе. Его зарёванное лицо усмиряет раненого зверя, и крепкие руки на плечах мальчишки теперь вызывают лишь насмешливый фырк.

***

      Мне восемь, и я давно обнаружила, что мир куда шире старого дома. Я богата: у меня есть мама, Се Лянь и тётя Чу, что при виде меня не поджимает губы, а заразительно смеётся и делится пышными маньтоу.       Во дворце всё также пугающе и страшно — стены кажутся величественными и высокими, и я среди них такая маленькая-маленькая, как жучок, внутренности которого вот-вот расползутся на земле под тяжёлым ботинком.       Мама все реже читает сказки и всё чаще смотрит в окно. Мне кажется, она скучает по папе, и хотя я не скучаю по нему совсем, но тоже забираюсь к ней в кровать, чтобы прижаться к её боку и помолчать о чём-то, о чём взрослые вслух отчего-то не говорят.       Когда мы ушли от папы, всё стало по-другому — теперь я могла кричать, бегать и капризничать столько, сколько хочу. Теперь меня называли принцессой, одевали в золотые наряды и могли дать столько зелёных карандашей, сколько я могла унести. У меня отняли Мэй-Мэй, заменив куклой другой, фарфоровой и безликой, и я плакала, не переставая, пока случайно не услышала, как слуги называют меня ублюдком царственной семьи, а маму — позором, и хотя я смутно осознавала значение слова «ублюдок», но совершенно точно знала, что мама не сделала ничего, что могло кого-то опозорить.       Они лишились длинных волос, и за неподобающий вид были сосланы со двора.       У Се Ляня была нежная улыбка, тёплые яшмовые глаза и руки, которые хотелось сжимать, не отпуская. Он ласково трепал по голове, загораживал собой холодный взгляд Императора, разрешал смотреть за тренировкой с мечом и даже называть его «гэгэ».       Гэгэ был добр и ласков, а ещё был удивительно похож на доброго даоса из сказки, что победил дракона и взял в жёны прекрасную принцессу. Принцесс, кроме себя, я не знала, поэтому самодовольно сообщила ему, что в будущем мы обязательно поженимся, и долго дула губы, пока он добродушно смеялся.       Пока мама задумчиво перебирала мои волосы, смотря в окно, а гэгэ позволял себя так называть, разрисовывать зелёным стены дворца было, в сущности, не так уж и плохо.

***

      Зажигалка легко чиркает в руках, и через мгновенье изо рта я выдыхаю сизый дым, серый, как моя майка, город и я. Большой город пестрит, мигает, блещет и спешит-спешит-спешит, пока я ненадолго вырываюсь из потока, смотря на бессмысленный мир с высоты.       В наушниках звучит скрипка, следующая нотам старика Паганини, руки подрагивают, и я на выдохе прикрываю глаза, не думая ни о чём и обо всём одновременно. Внутри так гулко и пусто-пусто, что хочется взлететь, почувствовать, как нежно ласкает ветер щёки, и, поймав последнюю ноту скрипки, раскинуть руки и разбиться.       Мимолётная мысль, что смутно оформлялась годами, заставляет встать и занести ногу над вечно спешащими машинами внизу. Они кажутся такими маленькими, будто игрушечными, что вот-вот сломаются под моим каблуком. Это чувство обманчиво, я знаю. Знаю, что стоит обмануться, как твоё тело слетит с пьедестала, чтобы с хрустом распластаться по брусчатке и два дня мелькать в новостях.       Эта мысль кольнула, вызывая слабое любопытство, и я, не думая, медленно делаю шаг, чувствуя, как сладко сжимает в грудине сердце, и… Резкий рывок прерывает мой последний эксперимент.       Я стараюсь не думать, что ощутила не облегчение, а досаду, и, поднимая взгляд, вижу знакомое испуганное лицо, кричащее что-то так громко, что даже «Кампанелла» Никколы не способна его заглушить.

***

      Мне двенадцать. Я богата: у меня по-прежнему есть мама, Се Лянь и банка зелёной краски.       Мама по-прежнему меня любит и, перебирая мои пряди, говорит об этом, называя вместо моего имени имя отца. У неё всё те же нежные руки, ногти на которых приходится коротко состригать, чтобы она не поранила себя. Всё те же мечущиеся голубые глаза, заплаканные и потухшие. И волосы, что теперь я заплетаю в чудные причёски.       Я стала старше, и теперь всё больше замечаю, как она отличается от остальных (от меня). Она не любит ездить верхом, считать звёзды по ночам, острую лапшу, зелёный и меня. В моих глазах она видит чужое отражение, а мир вокруг неё всё больше напоминает странные картины, наполненные призраками, демонами и причудливыми фигурами.       Се Лянь же любит упражняться в фехтовании, читать непопулярные книги, размышлять о дао, родителей и добрых людей. В фехтовании я была неуклюжа, не любила читать, думать о дао и императорскую чету с холодеющими на мне глазами, а единственным добрым поступком я считала помощь облезлому щенку, что ощеривался на меня при встрече, но принимал с рук еду.       Внутри что-то замирало каждый раз, когда улыбка Се Ляня всё чаще становилась натянутой, а мои неуклюжие попытки защитить его перед глупыми чиновниками все больше вызывали у него раздражение. Он был как мама — вроде со мной, так рядом, что протяни руку и коснёшься рукава, но далеко так, что не хватит и жизни, чтобы, догнав, увидеть блеск любящих глаз.       Зелёного становится недостаточно, и я добавляю в картины чёрный.

***

      Пальцы от холода покалывает, а те, что на ногах, я не чувствую уже третий час. Очки крепко обхватывают лицо, защищая от снега, и я задумчиво поправляю камеру на голове, думая, что заряда должно хватить.       Вид сверху захватывает дух — снежные горы, крутой спуск, груды камней и скалы, что манят, зазывают, бросают вызов — обмануть судьбу иль разбиться?       Снег скрипит под деревянной доской, и я считаю до трёх прежде, чем направить её вперёд, прежде, чем ветер начинает свистеть в ушах, прежде, чем…       За спиной вслед за нажатием кнопки раздаётся взрыв, и снег, сначала робко и неуверенно, начинает бежать вперёд неудержимой волной. В лавине отражаются лики демонов смерти — они скалят лица, и их выражение лица запечатляет камера в цифрах и нулях.       Я со смехом принимаю вызов.

***

      Мне шестнадцать, и теперь любой босяк кажется богаче меня. У меня есть золотой дворец, титул кронпринцессы, украшения и шелка. А ещё гражданская война, мозолистые от постоянных тренировок руки и храброе (трусливое) решение защищать (сбежать) на поле боя Саньлэ.       Когда я иду вперёд, держа в подрагивающей руке меч, за спиной остаётся столица, измождённая и казавшаяся всесильной королевская чета, гроб матери, измятый и спрятанный портрет Се Ляня, с которым разделяют теперь не только взгляды, но и миры, и набор изгрызенных карандашей, в которых быстрее всего заканчивается чёрный.