Чёрный и зелёный

      Столица за время отсутствия, казалось, совсем не изменилась – та же помпезность, пустая роскошь и золото, что сверкает везде, куда не кинь взгляд. Однако, если присмотреться, можно было увидеть существенные отличия: и пустые прилавки, и измождённые фигуры жителей, и патрулирующие улицы солдаты, чьё количество увеличилось втрое за время войны.       Встречали меня, как героя – громкие овации, рыдания и мольбы гласили о надежде о процветании и мире. Весьма наивно, учитывая, что проблемы с засухой и нехваткой продовольствия, что стояли у истоков гражданской войны, всё ещё не решены. Были и те, кто осознавал это – эти люди не дарили оваций, а смотрели пристально, скрестив руки, и изучающе наблюдая за шествием победы. Нехватка еды, засуха, поветрие ликов… Саньлэ сохранило себя, но впереди было едва ли не больше проблем. Но это уже было не моим делом.       Я сняла с себя парадный мундир, весивший едва ли не больше меня, и со стоном шлёпнулась на постель.       Покои за время отсутствия ничуть не изменились – огромная кровать с зелёным балдахином, изящный мольберт, изготовленный на заказ, картины, маленькие и большие, диваны, пуфы и столы. Во всём читался отпечаток достатка и величия. Я смотрелась на этом фоне несуразным пятном, дворняжкой, что случайно забрела в хозяйскую спальню.       Вздохнув, я заставила себя встать и осмотреть комнату. Никакой чашки с ртутью я не нашла, но рисковать не стала – выгребла на середину комнаты всё, что содержало или могло содержать жидкость и велела выкинуть вон. Все духи, крема и склянки были безжалостно выброшены, пожалела я лишь старую, видавшую виды вазу, к изготовлению которой было приложено много сил. После избавления от мелочей стало свободней, но едва ли лучше – представив, сколько времени и сил нужно будет тратить каждый день, чтобы осмотреть эти хоромы, я скривилась и порадовалась, что скоро меня волновать это уже не будет.       Королевская чета обещала прибыть со дня на день, – они были увезены в безопасное место – и я раздумывала, так ли мне надо увидеть их постаревшие лица. Слабая надежда, что к родителям явится Се Лянь со своим слугой, едва ли воодушевила. По приезде на плечи навалилась такая неподъёмная усталость, что, казалось, ничто не в силах эту глыбу разбить.       Победа произошла, и смысла больше не осталось – а был ли он вообще? Я часто раздумывала об этом, вспоминая лица тех, кто больше никогда не увидит ни света, ни родных. Они часто скреблись в окна, смотрели с немым укором в сгнивших лицах и спрашивали о том, на что я не в силах была дать ответ. Но каждый раз, заходя в лазарет и видя при смерти солдата, я сжимала его ладонь и с непоколебимой уверенностью говорила, что его смерть была не напрасна. Его подвиг не забудет Саньлэ, его жители, об этом будут помнить, помнить и чтить.       Но память человека стирала и большее, стирала крах империй, чуму, тысячи, миллионы смертей, преломлялась и оставляла крупицу правду из кучи лжи, и с этим нельзя было ничего сделать. Колесо крутилось, равнодушно смотря, как жернова переламывают судьбы, оставляя от готовых взрасти зёрен труху и пыль. И я была таким же зерном, может, чуть более стойким. Не способным взрасти, но упорно не дающим сломать защитную оболочки.       Кулон на шее тревожно нагрелся, когда я взяла его в руку. Казалось, будто он пульсирует в такт сердцу, которое больше не могло биться в груди. Завороженный взгляд заскользил по золотым граням – так вот как выглядит сжатая в ладонях жизнь.       Каблуки застучали, огонь на свечах испуганно заметался, загораясь зелёным. Желваки заходили на лице, а кулак сжал медальон крепко-крепко, температура металла неумолимо росла.       И когда я наконец вытащила руку с украшением, тяжело дыша, огонь в камине взбесился и вырвался, переходя на шторы. От ладони пошёл пар, запахло жжёным мясом – будет ожог.       Голова дёрнулась и наклонилась, смотря за стенаниями металла. В груди жгло, было больно-больно-больно. Наберись смелости, вспомни, что ты не трус, и все страдания вмиг прекратятся. Просто открой крышку, и тебе не будет больно. Просто открой-открой-открой… — Ваше Высо!..       Голос доносился как из-под толщи воды, рука почти дотянулась до застёжки. Ещё миг, и я…       Руки, схватившие меня и закинувшие на плечо, заставили подавиться то ли от неожиданности, то ли от возмущения. Меня вытащили в коридор, и уши начали постепенно вновь улавливать звуки. Сердитое и испуганное лицо адъютанта стало неожиданностью, и некоторое время я тупо смотрела за тем, как тот что-то мне орёт в лицо. — …с ума сошли!? Это вы подожгли? Там всё в огне! Нужно, нужно… Нужно предупредить кого-то. Чёрт! Ждите здесь… Нет, идите со мной!       Прежде чем я что-то из себя выдавила, меня бесцеремонно схватили за руку и быстро повели в соседнее крыло. Флегматично наблюдая, как адъютант раздаёт команды слугам, торопясь потушить пожар, я не могла определить, что чувствую больше – облегчение или тупую досаду.

***

      Груда черепов, оторванная голова, изломанные тела и полумонстры-полулюди – я флегматично рассматривала последние картины и раздумывала о том, что сюжеты определённо перетерпели изменения. В детстве я рисовала мёртвых птиц, иссохший профиль матери и звериный образ отца, теперь же я обнаружила, что все звери носят лица.       Для хранения картин царственная чета любезно предоставила мне целую галерею. Впрочем, сами они редко бывали зрителями – король всегда с настороженностью и подозрением относился к матери и мне, а королеву моё творчество отвращало и даже пугало, хотя та и старалась не подавать вида. Се Лянь же с натянутой улыбкой смотрел на мои рисунки, и в детстве меня очень обижало, что он не мог оценить моих усилий.       Не сказать, что у меня вообще были зрители – только я да плешивый пёс поварихи, что не дождался моего приезда и сейчас кормил червей. Почему-то раньше я его любила необъяснимо, пыталась дотронуться, покормить, погладить или поиграть.       Пёс был лохматым и чёрным, шерсть его свалялась, и никакие часы с щёткой не могли то исправить. Он обладал дурным нравом – постоянно кусал меня за пальцы, лаял на прохожих и рычал на всех, кто подходил к нему ближе, чем на пару метров. Недоверчивый, подозрительный и драчливый, он был не самым лучшим выбором в питомцы, но меня всё устраивало, и даже когда тот насквозь прокусил мне ладонь, я не побежала плакаться и кричать того убить или высечь, как сделала бы с любым другим, а стерпела и соврала, что случайно воткнула заколку в руку.       Пса, впрочем, моя привязанность волновала мало – так казалось мне. Но когда я, гуляя одна, шлёпнулась в озеро, тот появился будто из неоткуда и за шкирку вытянул меня на берег. Перед отъездом я его долго гладила по холке. Пес нетипично смирно для себя молчал, лежал и смотрел мне в глаза так понимающе устало и смиренно, что я поняла, что долго он не проживёт. Так и вышло: стоило мне уехать, как тот внезапно пропал. Повариха сказала, что его нашли в королевском лесу, когда над его телом уже летали мухи.       После его смерти теперь никто не мог оценить моих усилий – я повесила замок и запретила вход в эту дверь. Я утешала себя мыслью, что не готова её приоткрыть, но правда была в том, что никто не спросил разрешенья и больше не попросит.       Я пожевала губу и остановилась перед картиной, на которой была изображена смеющаяся девушка. Светлые волосы, в которых запуталось солнце, глаза-самоцветы и улыбка, заставляющая появляться лёгким морщинкам у глаз. Платье белое, свободное и короткое, за такое здесь, осуждающе шепчась, тыкали бы пальцем. Лёгкие рюши, воланы, линия ключиц… Кисть гладила бумагу, и каждый мазок пел о лёгкости и нежности.       Наденька смотрела на меня и была такой живой-живой, куда прекрасней, чем все эти боги и богини, куда величественней в своей простоте, куда прекрасней в своей естественности и жизни. Эта картина отличалась от других, и думается мне, что увидь она свет, стала бы одним из тех шедевров, над загадкой которого думают не один век. Что скрывается в лукавом изгибе губ? А в смешливой морщинке? О чём мыслит Красота и чем она живёт? И отчего видится тень печали на её цветущем лице?       Светлые цвета, нежные мазки, что трепетно наносились на бумагу – всё это так не похоже на остальные картины. Даже не верится, что когда-то из-под моей руки выходили суетливые летящие на юг птицы; балерины в воздушных пачках и стоящие на пуантах так легко, что кажется, вот-вот, и ты сам поднимешься на полупальцы и закружишься, счастливо и радостно хохоча; зайцы, пушистые и белые, с длинными ушами, грызущие морковку и настороженно поглядывающие, как бы не вернулся хозяин огорода. Всё это было так давно, буквально в другой жизни, и другая я казалась такой далёкой, такой желанной и чужой, что украсть её жизнь хотя бы на миг хотелось до жгучего желания, до зуда в руках.       В голове проносились картины, как мы с Надькой ели мороженое на крыше школы, тогда оно казалось сладким-сладким и непременно попадало мне на блузку под её лёгкий смех, как прыгали по крышам гаражей, с визгом приземляясь на бренчащий металл, как долго гуляли по вечерам до поздней ночи – у каждой из нас была своя причина не возвращаться домой. Как всё было тогда понятно и просто.       Я поднесла ближе табурет, рухнула на него и осторожно прислонила лоб к полотну. В нос ударил запах краски. — Мне тебя не хватает, — тихо призналась я. Мой шёпот развеял мёртвую тишину. — Почему я вновь дышу? Так не бывает. Хотя… Ты всегда называла меня упрямой. Должно быть, поэтому я всё не могу умереть.       Наденька ответила тишиной, как и положено мертвецам. Я глубоко вздохнула и сморгнула влажную пелену с глаз. — Прости, что я такая упрямая. Прости, что не могу отпустить… Ты, наверное, переживаешь за меня, да? Ты всегда была излишне тревожной… Если да, то ничего, всё не так плохо. У меня есть… краски. Я же принцесса, и я могу брать краски лучшего качества. Этого должно быть достаточно… Должно быть…       Помолчав, я подняла голову – Наденька смотрела на меня с жалостью. Положив лоб обратно на картину, я хрипло продолжила: — Да, ты права. Никогда не было… Но это… Это ничего. Скоро всё закончится. Мы увидимся вновь. Ты рада, а? Всё будет… Всё будет как раньше. По-старому. Ты, я и мир, бесконечный-бесконечный… Я же… Я же выплатила все долги? Я же… молодец? Я очень старалась, Надя, я правда очень старалась, и я…       Подняв голову, я замерла – голубые глаза смотрели на меня с испугом и ужасом. Я вздрогнула и отшатнулась, небьющееся сердце сжалось в груди. С дрожью опустив голову, я увидела кровь, струящуюся по рукам. Кровь стекала со стен, и Наденька с испачканным сарафаном больше не улыбалась, и никакие морщинки не лучились у её глаз.       Не знаю, сколько я стояла остолбенело, не отрывая от неё глаз, но в какой-то момент я нашла в себе силы одеревеневшей рукой накрыть картину полотном. Кровь пропала со стен и рук, хотя я знала, что та всегда отпечаталась на них. Я сползла по стене и закрыла лицо руками.

***

      Вечером того же дня Тао Фенг сообщил о смерти царственной четы, что так и не доехала до столицы.