День Всех влюбленных профессора Люпина

      Ремус конечно человек терпеливый, уравновешенный, но даже ему ингода приходилось сдерживаться с большим трудом. У него в целом не было проблем с общением с подростками — все его студенты его обожали после первых же уроков, но были некоторые исключения, к которым найти подход было куда сложнее, чем ко всем остальным. В основном это были не очень социализированные дети, которые явно недополучили внимания родителей и теперь самоутверждались посредством хамского поведения и унижения всех вокруг.       Рем выступал за то, что дети в этом нисколько не виноваты — все дело во взрослых, в родителях, которые махнули на них рукой. Дети могут поступать как угодно, могут быть действительно жестокими, но ничего из этого они не делают, не имея на то причин. Ни один ребенок не стал бы обижать другого по причине того, что он плохой, злой человек. Возможно он просто не понимает, что делает плохо, возможно понимает и пытается таким образом добиться внимания или возыметь влияние на своих сверстников благодаря своей физической силе или острому языку, а возможно он так вымещает негатив, делает все то же, что делают с ним родители дома.       И даже в случае Ноа Данбара Ремус оставался таким же терпеливым, несмотря на то, что давалось это иногда очень тяжело.       Ноа никогда не отличался покладистым нравом или усидчивостью, но последние недели он начал переходить просто все границы: он начал издеваться над одним своим однокурсником. Он, конечно, не подкарауливал его после пары и не избивал, но он довольно жестоко подшучивал над ним, всегда вставлял какие-то обидные комментарии, когда тот говорил что-то на уроке или демонстрировал заклинание. Ноа ставил ему подножки, открывал его рюкзак, чтобы из него вывалились все учебники, подсыпал ему в еду чесоточный порошок, пугал его всякими разнообразными розыгрышами, по рассказам — даже запускал в его кровать всяких насекомых и лягушек, которых тот мальчик просто ненавидел. Но при этом Ноа всегда смеялся, когда тот спрашивал у него, зачем он все это делает, и добавлял какую-нибудь обидную поддевку.       Тот мальчик, кстати, вовсе не был изгоем или кем-то, над кем подшучивает большое количество людей, или кем-то, кто всегда являлся предметом издевательств — Мерлин, Ремуса просто передергивало от всех этих мыслей и от того, что с этой проблемой никто не смог разобраться, и травля, издевательства детьми над другими детьми все еще существует.       В общем, Ноа просто по какому-то непонятному принципу выбрал себе жертву и расправлялся с ней, как самый настоящий зверь. Рема всего коробило, когда он слышал эти обзывательства и подколы, он пытался как-нибудь это присечь, когда это происходило при нем, но, конечно же, Ноа промышлял этим все время, двадцать четыре на семь, а не только во время уроков ЗоТИ.       После того, как Ноа накидал ему в рюкзак кучу навозных бомб, и они все взорвались прямо у того перед лицом и чуть не оставили его без глаз, Рем все же решил, что больше так продолжаться не может и предпринял попытку с ним поговорить. Он посадил его в свой кабинет перед своим рабочим столом, сам уселся за этот стол и долго занимался своими бумажными делами, ожидая, когда Ноа заговорит перевым.       Мальчика хватило на сорок минут: сорок минут он сидел и ничего не предпринимал, делая вид, что все так, как должно быть, но в какой-то момент все же не выдержал и спросил:       — Мы с Вами так и будем молча здесь сидеть? — хмыкнул он, и Рему немного резанул ухо его ломающийся голос. Он поднял голову и внимательно посмотрел ему в глаза.       — Наверное, — ответил он. — Ты ведь сам молчишь сидишь, вот мы с тобой и оба сидим молча.       — Слушайте, — огрызнулся Ноа, зачесывая свою копну светлых волос на голову и глядя на него исподлобья и крайне неодобрительно, — не надо на мне использовать свои эти «методы воспитания». Просто отруйте за этого хлюпика Пирса, и все.       — Ноа, — спокойно, но твердо ответил Ремус. — Я не собираюсь тебя воспитывать. Я не воспитатель в яслях и не твой отец — я преподаватель. И поэтому меня волнует то, что происходит на моих уроках, в частности то, как ты себя ведешь и что ты себе позволяешь.       Ноа поджал губы и карикатурно вскинул брови — грубо, неуважительно, но Рем не хрустальный, к тому же прекрасно понимает, что в случае Ноа глупо к этому придираться, да и бессмысленно.       — Что тебе сделал Сэм? — прямо спросил он.       — Что мне сделал Сэм? — скривился он, передразнивая. — Разве он не может просто бесить меня своим существованием?       — Не может, — уверенно согласился Ремус, сразу вызывая этим негодование у Ноа. — На это в любом случае должна быть какая-то причина. За что-то ты с ним все это делаешь.       — За то, что он тупой хлюпик, — как само собой разумеющееся выдал Ноа.       — Только из-за этого? И почему же именно Сэм попал в эту категорию в твоих глазах, а не кто-нибудь другой? — терпеливо стоял на своем Рем.       — То есть, Вы хотите, чтобы я стебался не нал Пирсом, а над кем-нибудь другим? — хохотнул Ноа, находя свой вывод забавным.       — Во-первых, я хочу, чтобы ты не называл травлю и издевательства словом «стебаться», — ответил Ремус, специально добавляя в голос нотки металла, но без агрессии — она никогда не работает. — А во-вторых — нет, я хочу, чтобы ты ни над кем не издевался, потому что людям от этого неприятно и плохо, а ты специально делаешь это, чтобы почувствовать, что тебе все можно.       — Вы гений психологии? — с усмешкой предположил Ноа.       — Нет, я твой преподаватель, — напомнил Рем, снова немного строго. — Твой и еще почти трех сотен студентов. Думаешь, я просто так трачу свое время на то, чтобы посидеть здесь с тобой?       — Даже не знаю, видимо, да, — закатил глаза Ноа. — Я не понимаю, чего Вы хотите добиться.       — Того, чтобы ты перестал жестоко обращаться с людьми, которые тебя окружают, — пояснил он.       — Да Вы что?       — Что ты так привязался к Сэму? — повторил свой вопрос Рем, уже гораздо спокойнее.       — Вы опять решили к этому вернуться? — раздраженно отозвался Ноа. — Я Вам уже ответил.       — Нет, не ответил, — отрезал Ремус. — По какой причине ты так себя ведешь отношению к Сэму?       — Да что Вы привязались?! — разозленно огрызнулся Ноа.       — Почему. Ты. Делаешь. Все это с Сэмом?       — Да потому что бесит он меня! — вскричал Ноа, вскакивая со стула. — Бесячий он! Что непонятного?! Меня бесит то, как он себя ведет, бесит то, как ходит, как ржет со своими дружками, то, как сидит и пишет свою чертову домашку! Меня просто он раздражает, потому что он странный, он зубрит эти уроки и потом выпендривается, когда отвечает, а иногда он напоминает мне телку! А что у него на голове — так это вообще отдельная песня. Как можно было позволить мастеру сотворить такое со своей головой?! Мало того, что он придурок, так еще и уродец! Так еще и игнорировать пытается все, что я говорю! Как будто ему насрать! Идиот.       С этими словами он грозно вылетел из кабинета, оставив Рема пораженно сидеть за рабочим столом.       Перед глазами все еще стояло грозное, красное лицо Ноа, кричащее о том, что с Сэмом Пирсом не так. В голове все сходилось просто идеально, но от этого становилось еще поганее на душе и грустнее.       Да, такое внимание можно уделять только человеку, к которому ты очень сильно неравнодушен. А Ноа к Сэму очень сильно неравнодушен, даже слишком, но, похоже, отрицает это всем своим существом, никак не хочет принимать и потому ведет себя так странно и агрессивно.       Рем думал, что все дело в том, что мальчик никак не может социализироваться и пытается самоутвердиться, а здесь, оказывается, еще и отрицание своей симпатии к человеку, да еще и, скорее всего, внутренняя гомофобия в придачу. Да, потрясающая комбинация.