Я пришла к тебе с приветом

Две минуты назад я был уверен, что умираю. Или сколько прошло времени? А теперь сидел на песке, в промокших шортах и белье, и смотрел на профессора Селезнёва, что, наконец, был готов выслушать меня. Но только потому, что не смог убить. Честно говоря, я не понимал, почему у него это не вышло. Со всеми, кого я знал и любил, со всей моей семьёй и друзьями, никаких проблем не возникло, а на мне бластер дал сбой, хотя оба выстрела были на поражение. В сердце и в лицо. В глаз, чтобы сразу поджарить мозг… Я посмотрел на него, сидящего напротив, и цепляющегося за этот бластер, как висящий на скале за страховочный канат. Наверное, он ждал, что теперь я нападу на него и убью. Собственно, с этой мыслью я и летел сюда. С этой целью. Но теперь… теперь я не был уверен. Ни с чём не был уверен, включая то, кем я себя считал. — Вы сказали, что у вас есть вишнёвое варенье и чай, — я посмотрел на хижину из пальм. — Это правда? Я бы не отказался сейчас от чего-нибудь горячего и вкусного. — Соврал, — он поднялся с тёплого песка, всё ещё держа бластер между собой и мной. — Вся еда — концентраты из пакетиков. Но… если ты голоден — зайдём, угощу. Я кивнул и встал тоже. Ещё раз посмотрел на прекрасный океан, повернувшись к профессору Селезнёву спиной, дав ему время и возможность на ещё один выстрел. Пусть это и не убьёт меня, но заставит упасть. А вот потом… захлебнуться в воде я вполне себе могу. Если меня придержать. Я хотел дать ему последний шанс. Если он снова попытается убить меня, значит, диалог невозможен. Я буду вынужден защищаться, и общение дальше пойдёт по моим правилам. Я ждал и ощущал, что он раздумывает о такой возможности. — Идём, — повторил он, и я обернулся. Сейчас, когда мы стояли, я был примерно ему по плечо. «Ганимеда» — подумал я. Планета, которую я считал своей родиной. А себя — её жителем. Я помню панику от непонятной эпидемии, и что мы обратились за помощью к нему — профессору Селезнёву, как ведущему специалисту в области биологии. И… что он не помог нам. Потом я оказался на астероиде, где жил в положении раба, одержимый лишь мечтой о мести, что стала на шаг ближе, когда в нашу гостиницу прилетела его дочь, Алиса… Но теперь… теперь я уже ни в чём не уверен, включая собственные воспоминания. После его выстрелов в моей голове произошло что-то вроде перезагрузки. И то, что я считал своей жизнью… своей настоящей памятью, теперь находилось на том же уровне, что и воспоминания Алисы, что я просто переписал в свою голову… Если не дальше. Как прочитанная в далёком детстве книга или просмотренный фильм. — У меня есть аппаратура, — сказал он. — Для различных тестов. Если ты будешь не против, я могу провести парочку. Выяснить, что ты за существо такое. Что за вид, с какой планеты. Если это вообще будет возможно. А про планету, что ты упомянул. Напомни ещё раз её название. Но клянусь тебе памятью моей настоящей дочери, я ничего не знаю ни о какой эпидемии. Ни про астероид этот твой. Ни о тебе. Как тебя зовут, помнишь? Как зовут… Элементарный же вопрос. Имя. Кто ты. — Я… на астероиде у меня был только цифро-буквенный код. Ик сто сорок восемь. Так было написано на моей форме: «ИК-148». Но это было лишь уровнем доступа. А до этого… до… — я чуть поморщился, понимая, что по сути ничего другого о себе не помню. Только название планеты. — А своё имя… — Я посмотрел на профессора. И тут осознал, что не помнил своё имя и прежде. Но не думал об этом… Было не до того. — Хочешь, чтобы я звал тебя ИК-148? — Нет… Но и Алисой не стоит. — Тогда… Как насчёт — Перевёртыш? Отражает твою суть. Изменение облика. Я подумал и кивнул. — Пусть будет Перевёртыш. Потом мы пошли к хижине из пальм. Под тёплым светом местной звезды. По тёплому песку. Как же это было приятно. После холодного и неровного пола в гостинице астероида, где мне не полагалось обуви, каждый шаг был для меня блаженством. Пока мы шли, я пытался вспомнить хоть что-то ещё, но в голове плавали лишь обрывки. И теперь я не был больше уверен, что они были моими. Может, и Ганимеду я тоже украл у какого-то постояльца? Или профессор обманывает меня? Я мог бы попытаться считать его память, чтобы узнать наверняка… Но для этого профессор или должен дать добровольное согласие и впустить меня в свой разум, или его пришлось бы убить. А я… да, совершенно точно, больше я этого не хотел. Мы шли. До хижины оказалось куда дальше, чем я полагал. Или просто мне стало нехорошо. Свет местной звезды, поначалу казавшийся мне тёплым и приятным, теперь жёг глаза. Точнее, тот глаз, в который профессор мне выстрелил. Может регенерация не закончилась должным образом, может ещё что, но когда я переступил порог домика и оказался в тени, мне сразу стало лучше. — Давай сначала пару тестов проведём, а потом уже еда, — предложил профессор, и я не стал спорить. Хотя едва ли его еда могла быть для меня более опасна, чем выстрел в упор… Внутри хижина была разделена на зоны, и оказалась куда больше внутри, чем снаружи. Профессор привёл меня в самую дальнюю часть, где стояло множество приборов, назначения которых я не знал. Усадил на прохладный пластиковый стул и практически привязал к нему довольно тугими ремнями. Я не сопротивлялся. Если он решил найти другой способ меня убить, предварительно обездвижив… Я посмотрел в его глаза. Они были того же цвета, что и у Алисы. Пусть и не настоящей. Кажется, он смутился. — Это осциллограф, — сказал он, едва ли не извиняющимся тоном, надевая мне на голову что-то вроде шлема, что закрыл мне глаза. — Позволяет изучить мозговые волны. А ремни — положены по правилам безопасности. Как громоотвод. Я только кивнул. И сидел смирно, пока он сканировал мой мозг. Потом был другой аппарат. И третий. И пара десятков пункций, когда он взял у меня весь возможный биологический материал и загрузил в центрифуги и ещё какие-то аппараты. Мигали лампочки, пищали приборы. Я так и сидел, привязанный к стулу, и следил за профессором взглядом и молчал. Ещё аппараты. Присоски и лучи. Щекотно и немного больно. Свет в глаза и трубочки в уши. Осмотр глотки, ступней, всего тела. Он остановился на минуту, глядя на ту мою зону, что была скрыта шортами. Мы снова посмотрели друг на друга, и туда он решил пока не лезть. И без этого материала хватало. Я опомнился, поняв, что тело затекло, и спросил: — Можно меня развязать уже, профессор? Не собираюсь я на вас нападать. Я только хотел узнать, какую роль вы сыграли в моей судьбе. О своих первоначальных планах, я естественно, сообщать не стал. И теперь, получив мощную волну эмоций Алисы, что без шуток любила своего отца, убивать его я действительно не хотел. Что бы не показали там его исследования. Я был почти уверен, что он оставит меня привязанным, но… Профессор чуть постоял, изучая, что там показал очередной его прибор, повернулся и освободил меня. Не глядя больше в глаза. И почти тут же повернувшись спиной. Будто теперь давая мне возможность нанести удар. Так всё затекло, что я встать сумел не сразу, долго тёр конечности, восстанавливая кровообращение. — Ну что? Есть предварительные данные? — Есть, — он устало опустился на ближайший стул. Всё ещё спиной ко мне. — Пока по всем тестам ты самый обычный человек. Простой землянин, как и я. Даже раса у тебя та же. Возраст определён как девятнадцать биологических лет. Ближе к двадцати, чем к восемнадцати. Бред какой-то… У людей нет такой регенерации! И возможности считывать память! И… Я посмотрел на бластер, что он, будто забывшись, оставил на одном из столов. Профессор проследил мой взгляд. Но не сделал движения к нему. Наоборот, выпрямился, будто ожидая… будто давая возможность мне… Проверить ту гипотезу, что посетила наши головы одновременно. Я был уверен в этом. Я шагнул к столу нарочито медленно. Давая профессору возможность меня остановить. Он этого не сделал. Только следил за моими движениями. И я взял бластер. Ощутил, как удобно лежит это оружие в руке. Посмотрел на него. — Скажите, профессор, а сколько биологических лет вам? Сколько вы уже… Договорить я не успел, потому как пол вдруг подпрыгнул. И что-то так грохнуло снаружи, что у меня заложило уши. Мы с профессором упали на пол, голова к голове, и звон склянок и прочей его аппаратуры потонул в жутком грохоте. А в следующий миг крышу нашего домика снесло, и я увидел… увидел, что уже глубокий вечер, и тёмно-фиолетовое небо усеяно мелкими звёздами, с одной, очень красивой, серебристо-лазурной у горизонта, похожей на маленькое заходящее солнце. А ещё мы оба увидели извержение подводного вулкана. Вулкана, которого не было ещё утром! А сейчас он высился будто в паре шагов от нашего острова и извергал ровно-вертикальный столб дыма и магму, от которой кипела вода. И волны, что захлёстывали наш островок, превращая рай в пылающую, кипящую преисподнюю! — Шлюп! — закричал вдруг профессор мне на ухо. — Шлюп, что доставил меня на планету и должен был забрать! Он стоял прямо за домом! И сейчас его нет! Мы оба увидели это, потому что рухнула задняя стенка хижины. Я удивился бы, если бы его шлюп был. Думаю, что и корабля, на котором профессор прилетел сюда, на орбите тоже нет. Мой его не засёк, во всяком случае, когда мы подлетали. Но осознал я это только сейчас. — Нужно добраться до моего! — крикнул я. Легко сказать — добраться. Песок за порогом хижины будто кипел. Непонятно каким чудом не загорелась ещё сама хижина. Видимо, стены и пол, сделанные из стволов пальм, хранили в себе ещё достаточно влаги… — Алиса! — заорал я, обращаясь к кораблю, и чувствуя, как на моей руке, с намертво зажатым бластером, повис профессор, пытаясь встать. Я почти не поверил своим глазам, когда на корпусе вспыхнули огоньки, корабль открыл шлюз и вытянул по направлению к нам дорожку. Прямо по раскалённому, идущему волнами песку. Попытавшись ступить на на эту дорожку, я ощутил примерно то, что рыбка, живьём брошенная на сковороду. Регенерация регенерацией, но такая боль была выше моих сил. Вскрикнув, я отступил обратно в хижину. И тут же оказался схвачен профессором и брошен на его плечо. После чего он кузнечиком понёсся к кораблю. В таком обжигающе прыгающем положении я с трудом осознал, что на нём были шлепки, вроде бы из модной сейчас на нашем астероиде пробки… Едва мы оказались внутри, корабль начал взлёт, не успев даже задраить люк и убрать дорожку. И очень вовремя. Я очень хорошо видел, что наш остров, такой красивый и гостеприимный совсем недавно, теперь был похож на печеньку в чашке кипящего кофе. Вулкан создал подсвеченный алым и золотым овал раскалённой воды как раз вокруг островка, что прямо на моих глазах исчез в кипящем водовороте. Я очень хорошо видел это, упираясь руками и ногами по периметру люка, только благодаря этому не выпадая наружу. Может, ещё руке профессора, что держала меня за шорты в районе поясницы. — Добро пожаловать на борт, — всё тем же бесполым голосом сказал корабль, задраивая, наконец, люк. — Профессор Селезнёв и... его гость. Куда прикажете построить маршрут? — На орбиту, для начала… — пропыхтел за моей спиной профессор. — И проверь её на наличие корабля, — он назвал цифровой код. — Принято, — певуче отозвалась «Алиса». Я сел, набравшись храбрости посмотреть на свои ступни. Хотя регенерация шла полным ходом, было зверски больно. Я плакал и надеялся, что это ненадолго. — Кораблей на орбите не обнаружено, — доложила «Алиса». — От ожогов есть что-нибудь? — спросил профессор. — Обезболивающее? — Аптечка во втором ящике. Включила подсветку. Я думал, что профессор тоже обжёгся, и очень удивился когда он присел надо мной и стал наносить мазь. Вообще не глядя больше на бластер, что я так и не выпустил. — В интересный отпуск вас отправили, — сказал я сквозь слёзы. — Такие вулканы ведь просто так не появляются. Это очень похоже на саботаж. Он кивнул. — Если бы не твоё появление здесь, я бы уже сварился заживо. Алиса, выведи на монитор местоположение острова. Острова на поверхности планеты больше не было. Как и вулкана. Только чистый безбрежный океан. Даже ни одной варёной тушки морских обитателей. Идеальное преступление. Учёный с мировым именем просто исчез бы без следа. — Как ты сказал называлась твоя планета? — спросил профессор, закончив обрабатывать мои ожоги и садясь рядом прямо на пол. Я повторил. — Ганимеда, значит. А ты знаешь, Перевёртыш, что в мужском роде это один из спутников Юпитера, седьмой по расстоянию и крупнейший спутник в Солнечной системе? С него улетали последние корабли с людьми, когда жизни там пришёл конец. У меня не было уже сил удивляться. — А сам Ганимед был человеком. Юношей, столь прекрасным, что Зевс похитил его и сделал своим виночерпием, а затем любовником, — сказал я, не имея ни малейшего понятия, почему решил блеснуть этими знаниями в древнегреческой мифологии. — Ему было даровано бессмертие и вечная молодость. — Символично, — кивнул Селезнёв. — По сути, там началось бессмертие и вечная молодость человечества. В каком-то смысле. — А ещё Ганимед воспринимался как символ однополой любви, — закончил я свою лекцию.