любовь

Хенджин горбится над столешницей и затягивается сигаретой, чувствуя, как никотин прожигает его глотку и лёгкие. Губы обветрены и обкусаны, Хенджин выглядит совсем бледным и нездоровым на фоне своей серой квартиры, немного затхлой от того, что парень не находит в себе сил даже на банальную уборку. За окном льет ливень и делает одиночество парня только хуже. Под глазами синяки, которые уже не хочется закрашивать тональником, волосы чуть мокрые не потому, что он нашел в себе силы помыть голову, а потому, что попал под дождь перед тем как прийти домой. Хван ещё даже не переодевал форменную рубашку и брюки в домашнюю одежду, хотя уже как час назад пришел с учебы. Ещё год назад у него были на это силы, а сейчас же он едва поднимает свое тело с постели, недели три как не знавшей стирки. И так каждый день. Без него. Чайник начинает закипать, а Хенджин все ещё стоит с сигаретой меж пальцев. Когда чайник закипает и отключается, в квартире раздается звонок. Это может быть только он. Только он придет к нему в такую погоду, только он придет к нему в такое время, только он придет к нему. Хенджин роняет докуренную сигарету и замирает на секунду в ожидании чего-то, но ничего не происходит: ни дождь не перестает лить, ни он не уходит, Хенджин чувствует это. Он со вздохом отрывается и идёт широкими шагами к входной двери; — а когда открывает, видит его. Он мокрый с ног до головы, с волос падают капли, тело подрагивает от холода, а на лице все то же виноватой выражение: Сынмин заламывает брови и кусает губы, опуская взгляд в пол. Хенджин хватает парня за руку и затягивает его внутрь, хлопая дверью и прижимая к ней дрогнувшего Сынмина. — Зачем ты пришел? — начинает Хван, сжимая тонкие запястья, наверняка, до синяков, от чего Сынмин рвано выдыхает. Голос Хенджина грубый и хриплый, и младший всё-таки поднимает взгляд на него. — Я… — тихо говорит он, — извини… Хенджин чуть ли не рычит, когда Сынмин опять смотрит на него этими своими щенячьими глазами, в которых искрится вина и страх; когда слышит этот голос, шепчащий извинение, когда чувствует чужое осторожное дыхание, буквально вгрызается в тонкую шею, слыша удивленный приглушённый вскрик. Уйди. Уйти отсюда, накричи, ударь, сделай мне больно, уйди отсюда, пожалуйста, думает Хенджин, но продолжает сжимать хрупкое тело и оставлять влажные укусы. Он с усилием воли отрывается и утыкается лбом в плечо, чувствуя мелкую дрожь — непонятно, от страха или от холода, — тяжело выдыхает и подавляет в себе желание накричать на парня перед собой. — Хенджин, — произносит Сынмин, сдаваясь без боя и отдаваясь старшему, повисая безвольной куклой. Хенджин поднимает взгляд, о который можно порезаться, и старается посмотреть на Сынмина так, чтобы он возненавидел его, чтобы стал бояться, чтобы ушел, но все, что у него выходит — это наткнуться на красноречивые глаза и упасть в их пропасть с новой силой. Хенджин молча тянет Сынмина за собой, все ещё грубо удерживая за запястье, и не даёт даже слова вставить — валит на диван (просто потому что кровать в крошках), и нависает над парнем сам. Сынмин дышит часто и рвано под тяжёлым взглядом старшего, и кладет ладони на плечи, притягивая к себе, но Хенджин останавливается в миллиметре от губ. Сжимает обивку дивана и едва сдерживается, чтоб прямо сейчас не сорвать с парня одежду и отодрать. — Зачем, — выдыхает он, — зачем все это. Сынмин не находится с ответом, растерянные глаза бегают по красивому лицу, а холод постепенно начинает ощущаться острее. — Пожалуйста, Хенджин, — срывающимся голосом шепчет, — ты мне нужен, Джинни… И Хенджин выдыхает и впивается в губы. Они оба понимали, что в итоге не сдержатся, что в итоге один придет к другому, и оба понимали, что нуждаются друг в друге, и что Хенджин лучше сдохнет, чем не посмотрит в эти щенячьи глаза хоть раз. Хенджин целует быстро и грубо, чувствуя ладони на своей шее и плечах; раздирает чужие губы чуть ли не в кровь и толкается языком, весь жадный до чужого тела и прикосновений. В кончиках пальцев покалывает, когда он тянется до мокрых волос и чуть сжимает. Он прижимается как можно ближе к младшему, пытаясь ощутить все исходящее тепло, потешить себя, но этого так мало. Его поцелуев, прикосновений, так мало Сынмина. Хенджин проводит руками по щекам, шее, шарит по телу, игнорируя неприятное ощущение мокрой одежды. Сынмина всегда было мало. — Хенджин, — выдыхает он между поцелуями, позволяя сломать себя, разобрать на кусочки, отдаваясь в любимые руки сполна. Губы опухают от поцелуев старшего, тело подрагивает, — Джинни, Джинни… Сынмин слышит рычание; Хенджину не нравилось это детское прозвище, не нравилось, когда его так звали, но именно оно сейчас заставляет едва ли не срываться на бедного парня; пальцы сжимают уже ощутимо сильно, а Сынмин под ним начинает дрожать сильнее. — Ненавижу, — сквозь зубы сдавленно шипит Хенджин, когда отрывается и смотрит на младшего. Ненавидит. Ненавидит эти глаза, лицо, губы, ненавидит руки, которые когда-то обнимали его по утрам и ночам, ненавидит все в нем — потому что все это когда-то было его, когда-то было рядом с ним всегда. Сейчас кажется, будто между ними огромная пропасть, и Хенджин никогда не сможет добраться до Сынмина — до Сынмина, чьи шутки доводили до дикого смеха, чья улыбка скрашивала хмурые дни, как этот, и чьи объятия и присутствие лечили намного лучше лекарств и препаратов. Хенджин не знает, как они пришли к этому, как они теперь даже в глаза друг другу практически не могут смотреть. Хенджин не знает, что в их отношениях пошло не так. Он игнорирует обиду в глазах и задирает футболку, обнажая мокрый блестящий торс и проводя пальцами по коже, от чего Сынмин втягивает впалый живот. Шероховатые ладони останавливаются на талии и сжимают, когда Хенджин наклоняется и языком проделывает мокрую дорожку, и воображение тут же рисует сладкий вкус на языке. В груди ноет и от навалившейся на него грусти и злости на беспомощного парня под ним в глазах выступают слезы, но он тут же осекается, и отчаянное желание сделать больно парню становится больше, так что Хенджин грубо сжимает маленькую талию и прикусывает кожу. — Хенджин… — выдыхает Сынмин, ерзая от ощущения рук и горячего языка на теле, — стой. — Ты за этим пришел, — отрывается Хенджин, нависая прямо над животом, и отросшие волосы спадают и щекочат кожу. Он смотрит на притихшего парня исподлобья, — за этим, — тихо добавляет он. Ведь зачем Сынмину приходить к нему, если не отдаться ему в руки от глупой привязанности, которая делает больно им обоим? — За этим, — сдается Сынмин, смотря в глубокие омуты, в которых когда-то находил целые вселенные, но все, что может увидеть сейчас — почти что животное отчаяние. Хенджин снимает с парня футболку, оставляя без верха, и сжимает плечи, пытаясь доставить хоть какую-то боль; Сынмин дрожит от резко ударившего в его мокрую кожу холода квартиры и льнет к телу ближе, пытаясь согреться чужим теплом. Но Хенджин холоден. Сынмин шарит руками по худому телу под одеждой, прижимает к себе, но тепла, которое когда-то ощущал рядом с ним, он не получает. Хенджин абсолютно холодный, когда сжимает его тело до синяков и кусает шею, оставляя на бледной коже красные следы. Сынмин совсем не подходит для этой квартиры: беззащитный, маленький, заставляющий давно разбитое сердце Хенджина дрогнуть, как только мозг воспроизводит в памяти все те счастливые моменты, проведенные с ним. На фоне этой унылой квартиры Сынмин выглядит совсем слабым. Хенджин любил его. Любил до жути и не хотел отпускать, и сейчас тоже любит. Только уже отпустил. Сынмин не раз приходил так. И не раз Хван просто так брал парня и грубо выдирал, от обиды пытаясь доставить боль ему. И сейчас Хенджин сделает то же самое. Жёстко отодрет Кима и отпустит его в очередной раз, оставаясь один в квартире с капающим краном, непомытой посудой и грязной постелью, вспоминая любимые щенячьи глаза. И будет жалеть, что не сказал ничего. Он смотрит на дрожащего парня и сжимает руками бедра, заставляя раздвинуть ноги ещё шире, и Сынмин поддается, даже не возмущается, когда Хенджин снова наваливается на него и грубо кусает — за плечи, за ключицы, за все только доступные места. — Джинни… — выдыхает печально Ким, позволяя кусать себя. От глупого прозвища старший рычит, прикусывая кожу до крови. — Черт, — отрывается он и стягивает рубашку через голову, пытаясь стать ближе. От частого курения и того, что Хван стал есть реже, намного реже, чем раньше, он стал ещё более худым, чем прежде — ключицы, казалось, готовы были порвать тонкую кожу, как и острые плечи, ещё чуть-чуть, и ребра станут выпирать через кожу. Хенджин не даёт ничего сказать и вставить, притягивает Сынмина к себе за бедра и впивается в сладкие губы (все равно отдающие горечью). Хенджину больно, ему стыдно за самого себя и свои отчаянные действия, когда как ребенок хочет сделать больно Сынмину, даже если ему и нравится эта грубость. Так сложно. — Ненавижу, — прямо в губы шепчет Хенджин, — ненавижу тебя, ненавижу, — и Сынмин принимает все это, только с опаской сжимая острые плечи и коротко выдыхая от грубых прикосновений. Хенджин действительно ведёт себя, как обиженный ребенок, у которого отобрали его любимую игрушку — он рычит от отчаяния, кусая и сжимая все хрупкое тело в его руках. Как бы он хотел, чтобы все это закончилось; хотел бы вернуться в то время, когда всего этого не было — когда Сынмин, его мягкий и нежный Сынмин был рядом, а Хенджин с самой настоящей нежностью и любовью смотрел, едва ли позволяя себе дотронуться, боясь, что сломает парня; когда внутри не было это съедающей пустоты, которую заполняет только он. В какой момент все у них пошло по пизде? Хенджин пропускает момент, когда Сынмин протягивает ладонь и кладет ее на возбуждённый член, скрытый одеждой; старший вздрагивает, но позволяет вести рукой, даже несмотря на свою любовь к доминированию над парнем. — Хенджин, — произносит он, переводя затуманенный взгляд на старшего, — сними их. Хенджин рычит, грубо отодвигая руку и расстегивая свои джинсы, наскоро стягивая и чужие. — Блять, — он прижимает два возбужденных члена друг к другу и ведёт ладонью, обхватив их. Сынмин от ощущения знакомой руки подрагивает и стонет, когда член сжимают, — все такой же податливый, — под нос раздумывает Хенджин, двигая ладонью и собирая всю смазку. — Хенджин… — у Сынмина покраснели щеки, а глаза заблестели от влаги. Хван коротко взглянул на него из-подо лба, и, собрав на пальцах предэякулят, двинулся к чужому сфинктеру. Сынмин ожидаемо узкий — Хенджин знает, что он не ходит налево (а может и наоборот, налево он ходит к нему), и проталкивает палец аккуратно, хотя и хочется сделать больно. Но если Сынмин будет плакать из-за него, Хенджин возненавидит себя больше. Он оглаживает рефлекторно сжавшиеся стенки и гладит бедро, чтобы Сынмин расслабился и позволил пальцу проникнуть глубже. — Черт… — выдыхает младший, сжимая пальцы, — Хенджин, я… Хенджин рычит и не даёт ничего сказать, впиваясь в губы. Не сейчас, только не сейчас. Сынмин мычит от неожиданности, но принимает грубый поцелуй, больше не пытаясь ничего сказать, когда язык толкается в его рот, собирая всю слюну. — Не говори, — отрывается он и смотрит на искусанные губы, борясь с желанием протолкнуть между ними пальцы, — не говори ничего, — Сынмин сглатывает и молча кивает. Хенджин опирается задницей о пятки, смотря на парня: Сынмин податливый, выгибающийся и льнущий ближе, с укусами по всему телу и красными метками от сжатых с силой пальцев, резко контрастирующие с бледной кожей. Сынмин прекрасен, и сердце Хенджина не выдерживает, ведь он понимает, что все это — не его. Он рычит и резко двигает пальцами, от чего младший вздрагивает, но молча принимает все прикосновения к себе. — Почему сейчас, — начинает он, — почему ты пришел именно сейчас? — Прости… — извиняется Сынмин, — прости… Хенджин кусает губы от обиды и злости. — Не извиняйся, — говорит он, на секунду останавливаясь, чтобы добавить третий палец и двигать быстрее резче, — не извиняйся! — Прости, — слезы выступают на щеньячьих глазах, и это только подливает масла в огонь злости Хенджина. — Не извиняйся, я сказал, — он смаргивает подступившие слезы и начинает буквально трахать пальцами парня, кажется задевая простату с каждым разом, от чего Сынмина подкидывает на диване и ноги по обе стороны от Хенджина дрожат. — Ивзини, — игнорирует Сынмин. — Я плохой, — Хенджин все же не удерживает слезу и она скатывается по щеке, — не извиняйся, — и делает парню больно. Сынмин только стонет от грубости. Сынмина хотелось защищать. Он ведь такой беззащитный в глазах других, маленький, уязвимый, с преданными щенячьими глазами и глупой привязанностью у мудаку Хван Хенджину, который, вместо того чтобы любить младшего, делает ему больно — Сынмина хотелось защищать, но все, что делал Хенджин последние полгода, это только делал больно им обоим. Хенджин так отчаянно зависим от Сынмина. Он трогает все части его тела, до которых может дотянуться, резко двигает пальцами и целует кожу и губы, оставляя свои следы, и этого так не хватает. Хочется больше — больше Сынмина, больше его голоса, больше его тепла, больше любви. Глупое плохое предчувствие в его груди вытесняет все остальные чувства, но Хенджин его игнорирует, отдаваясь парню под ним и любуясь, беря от этого все, ведь скоро Сынмин уйдет — уйдет и придет снова на несчастный час, и так по новой. Оба хотят это закончить, но никто из них не может. У них все сложно. У них нет абьюза, но и любви, кажется, тоже нет. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — повторяет Хенджин, — терпеть не могу, — и он сам не знает, кому это адресовано — ему или Сынмину. И лучше бы Хенджина сбила фура, ведь в глазах Сынмина сейчас видит грусть, обиду и боль. — Просто сделай уже это, — шепчет он, и старший послушно вытягивает пальцы из растянутого прохода. И все на этом. После этого они пару минут полежат, приходя в себя, Хенджин даст ему свои вещи и тот уйдет, оставив старшего одного. Может быть, если бы Хенджин был смелее, он бы уже давно попросил Сынмина остаться с ним, любить его, не оставлять, но он не может. Он с дрожью в руках оглаживает тело и кусает губы в кровь, не позволяя больше слезам скатиться по его щекам. Когда он входит, стенки рефлекторно сжимают его, доставляя совсем лёгкую боль, но это отрезвляет и не даёт войти на всю длину, ведь Сынмину будет ещё больнее от этого. Он млеет от ощущения чужого члена и ерзает, грудь вздымается и глаза закатываются, стоит только старшему войти в него полностью. От узости Хенджину сносит крышу. Он проталкивается и сжимает ноги, в пальцах чувствуется покалывание, а Сынмин все льнет ближе, обнимая за плечи и мажа губами по чужим. — Хенджин, — мычит он и зажмуривает глаза, когда старший делает толчки, — обними меня. Пожалуйста. Последний раз… И Хенджин не может ни себе, ни Сынмину в это отказать. Он наклоняется ближе и обхватывает младшего руками, прижимая к себе и чувствуя частое сердцебиение, будто Сынмин только что пробежал целый марафон. Несмотря на нежные объятия, которых у них было очень редко, Хенджин двигается грубо, вырывая стоны и вскрики с чужих губ. Член достаточно большой, чтобы он с каждым разом задевал простату, и чтобы с каждым разом Сынмин вздрагивал от того, что член так идеально его наполняет. Каждый раз, когда Хенджин трахал его, казалось, что его член поражал те места внутри него, о которых Сынмин и не подозревал даже, и от этого всегда было хорошо. А сейчас плохо. Хенджин грубо дерет его и нежно обнимает, вселенная будто издевается над ним. Он не знает, какой жизненный урок должен извлечь из этого, не знает, что ему с этим делать и на кой черт все это. Ему больно и ему хочется плакать от этого. — Джинни… — стонет он, от чего старший рычит и вгрызается в изгиб плеча, двигаясь ещё быстрее и резче. Руки надёжно обнимают, ладони оглаживают спину, и Сынмину хотелось бы верить, что Хенджин будет обнимать его так ещё немного, защитит и не отпустит; но он знает, что после этого сам уйдет, едва старший успеет слово сказать — а он и не скажет. Они привыкли к этой хуйне. Старший продолжает грубо драть его, заставляя задыхаться от наполненности и стонов, срывающихся с его губ. Сейчас и хорошо, и плохо, и все равно никто из них не может отвлечься от пиздеца в их жизни. Как бы хотелось на время забыть обо всем и обо всех. Хенджин толкается рвано и быстро, размазывая по стенкам выступающий предэякулят, слушает сладкие стоны и продолжает кусать кожу, не в силах оторваться. — Сынмин, — выдыхает он, зажмуриваясь до белых пятен в глазах. Он старается запомнить все звуки, срывающиеся с чужих губ, запомнить все изгибы тела, которые и так знает наизусть, чтобы потом вспоминать все это в одиночестве, лежа в грязной постели среди крошек. Он толкается, почти не выходя, не давая младшему время на передышку, отрывает одну руку и кладет ее на сочащийся предэякулятом член, чуть сжимая, так что Сынмин подкидывает. По красному лицу стекают слезы от перевозбуждения и стимуляции с двух сторон, когда Хенджин с каждым толчком задевает простату и надрачивает его член. Ноги, которыми он обхватил чужой торс, подрагивают, руки на шее и плечах оставляют царапины, а зубы смыкаются на нижней губе. — Хенджин, — плачет Сынмин, и Хенджин не знает, чего хочет больше — остановиться и поддаться порыву успокоить хрупкого парня, или продолжить ещё более грубо драть его, но Сынмин решает сам: резко притягивает старшего к себе и впивается в губы, побуждая продолжать трахать его. И на секунду — всего на самую маленькую секунду, — Хенджин все же забывает обо всем пиздеце между ними, в жизни. Он стонет в поцелуй и отрывается, когда Сынмин вскрикивает и кончает. Младший в кот руках сейчас уязвимый — делай с ним, что хочешь, но Хенджин только роняет слезы и, делая последние толчки, вскрикивает: — Минни! — точно такое же глупое прозвище, как и «Джинни». Хенджин кончает внутрь. В голове и груди сейчас пусто. Старший все ещё находится внутри парня, ощущая собственную сперму на стенках, нет сил на что-либо, но он вспоминает о реальности и отрывается от Сынмина. На нем много укусов, оставленных Хваном, и это будет служить как напоминание о том, что у них все ещё совсем плохо. Хенджин выходит, натягивает на себя белье со штанами и идёт в комнату, возвращаясь со стопкой вещей, которую кладет на диван. Сейчас Сынмин оденется и молча уйдет, как обычно, и оставит Хенджина одного. А потом снова придет. Все как обычно. Только Сынмин разрушает тишину: — Я пришел попрощаться. Хенджин перестает дышать, и сердце замирает в ожидании. Попрощаться? — В каком смысле? — не понимает Хенджин, точнее, не хочет понимать. — Я… — Сынмин сглатывает и собирается с силами, приподнимаясь и шипя от саднящей боли в заднице, — я уезжаю. В другой город. — Зачем? — Освежиться. Привести себя в порядок, — он берет вещи, которые принес старший, и начинает одеваться, — в том городе живут бабушка с дедушкой, поэтому еду туда. У меня… все сложно. Хенджин не смеет двинуться, так и застыв. Теперь он потеряет Сынмина на совсем; он не будет приходить к нему, получая взамен только быстрый грубый секс, и одиночество Хенджина станет окончательным. — Обними меня. Пожалуйста. Последний раз… Черт возьми, как же глуп был Хенджин, не слушая Сынмина и просто трахая его, не давая и слова сказать. Теперь они даже нормально не попрощаются перед самым отъездом младшего, и Хенджин совсем завянет. У них все сложно. Но никогда не было поздно все исправить. Хенджин кусает губы от безысходности, ведь сделать ничего не может. Сынмин одевается в его вещи и подходит к нему. — Спасибо, Хенджин, — шепчет он, наклоняясь для поцелуя в лоб, — может быть, встретимся. Он разворачивается и собирается уйти, но совсем внезапно Хенджин дёргается в его сторону и обнимает поперек живота, не позволяя уйти и вжимаясь лицом в спину. Сынмин замирает, не понимая. — Хенджин? У них все сложно, у них самый настоящий пиздец, и они не знают, что с этим делать, Хенджин не знает, что с этим делать — но он точно знает только одно: он хочет подольше ощутить тепло Сынмина, его присутствие в этой квартире и подольше посмотреть в любимые глаза. — Останься.