любовь

Хенджин ещё никогда ни с кем не целовался, и когда он удобно устраивается на кровати вместе с младшим, у него волнующе бьётся сердце. — Успокойся, — говорит ему Сынмин, когда Хенджин в очередной раз сжимает его ладонь. Он ведёт себя так, будто это сейчас будет не его первый поцелуй (а Хенджин знает, что он у него первый), и даже не показывает своего волнения, и есть ли оно вообще, так что Хенджин чувствует себя в некотором роде ущемленным. — Сынми-ин, — тянет он, переплетая их пальцы, — ты что, совсем не волнуешься? — Нет. — Ты жесток… Они ворошатся на постели ещё минуту, пытаясь найти удобное положение для обоих, и в итоге Сынмин оказывается сидящим на бедрах у старшего. Пальцы поглаживают плечи под рубашкой, пытаясь свести напряжение и волнение Хенджина на нет, и это вроде как помогает, когда тот расслабляет плечи под небольшими массированиями. — Не волнуйся, — говорит Ким и вплетает пальцы в убитые волосы на затылке. — Ты же никогда не целовался? — спрашивает Хенджин, кладя руки на талию. — Нет, — и все равно Сынмин спокоен, в отличие от Хенджина, который сейчас готов сдохнуть от волнения, даже ладони его вспотели. Он сглатывает под взглядом Сынмина. — Просто… — язык заплетается, — просто давай уже сделаем это. Руки обхватывают талию крепче и притягивают парня к себе, а Сынмин наклоняется и дышит в пухлые губы, щедро намазанные бальзамом; и Хенджин готов пищать, потому что Сынмин так близко, близко, близко. Язык Сынмина проходится по его нижней губе, и это не ускользает от взгляда Хенджина. — Так, — рука начинает поглаживать затылок, — я собираюсь... И Сынмин и правда делает. Он подаётся вперёд и осторожно касается губ, и Хенджин и правда чувствует его губы на своих — теплые, мягкие и сладкие, прямо как сахарная вата, быстро тающая во рту. Хенджин не знает, использовал Сынмин такой бальзам, или это его воображение рисует вкус, или он на самом деле сахарный такой. Он рвано выдыхает, когда Сынмин отстраняется. Все же на щеках у него рассыпался лёгкий румянец (а значит не так уж он и спокоен), и пальцы сильнее сжали затылок и плечи. Хенджин отвёл розовую челку в сторону и рассмотрел затуманенные глаза. Да ладно. Они и правда поцеловались. Хенджину кажется, что это сон, потому что все, на что у них хватало смелости — у двух стеснительных интровертов, — за четыре месяца отношений, это на держание за руки и объятия с красными щеками. Они сидят так ещё пару мгновений, пока Сынмин не берет на себя инициативу и не целует вновь, только на этот раз немного глубже, от чего Хенджин растекается лужей: Сынмин чуть посасывает нижнюю губу, слизывая бальзам, и тихо выдыхает, когда старший неловко и неумело делает то же самое с его верхней губой. Оказывается, Сынмин тщательно готовился к их первому поцелую — когда Хенджин, собрав все свои силы и волю в кулак, осторожно проталкивает меж сладких губ язык, чувствует на полости рта вкус мятной зубной пасты. Обожеобожеобоже, это и правда их первый поцелуй. Хенджин будто ест сахарную вату (может, в будущем он и правда съест эти губы), его руки касаются всего туловища Сынмина нежно и аккуратно, будто парень сейчас разобьётся. И всё-таки, мятная паста и сахарная вата абсолютно не сочетаются. — Ты врал! — возмущается Хенджин, когда они отрываются друг от друга и Сынмин облизывает красные губы, — у тебя весь рот в зубной пасте, ты волновался! — Какая теперь разница, — посмеивается Сынмин, нежно поглаживая красные щеки парня. — Я же как лошок был, — ноет Хван, — и целуешься ты лучше… значит, всё-таки целовался до меня. — Эй, я не целовался ни с кем. — Врешь. И вообще… Сынмин закатывает глаза и не даёт закончить болтливому парню предложение, притягивая к себе и целуя: они стукаются зубами, и Хенджин мычит и максимально неумело (он пытается быть крутым, но проваливается с первой же секунды)сплетает свой язык с чужим, даже на языке ощущая мяту. А потом он лижет губы, и выпадает из реальности, ведь Сынмин и правда сахарный. Теперь к рисованию, чтению книг и долгому сну по одиннадцать часов, добавляется ещё одно любимое сахарное занятие.