Такая разная любовь.

Впервые, когда она появилась в отеле, за ней шел аромат смерти. За всеми этими улыбками и льстивыми обещаниями, притаилось чистое зло, но именно ощутив его, мне захотелось сделать шаг вперед, в ее объятия. Тогда я не знала, к чему все приведет. Мне хотелось как-то обратить ее внимание на себя, поэтому я пошутила, я заставила ее лицо вытянуться от удивления, а щеки слегка покраснеть. Это был определенно тот вид, на который я рассчитывала, но я еще не осознала насколько мне захочется увидеть это снова. Мы с ней разные во всем. Ее длинные красные волосы, ее классические выдержанный стиль, ее манера речи, то, как она тянет «моя дорогая», когда обращается ко мне — все это заставляет мои бедра сжаться, ведь между ними разгорается пожар. В отличие от нее я, как сладкая конфета. Розовое с белым, пушистое облако, скрытое за похотливыми ужимками, на которые она никогда более не обращала внимание. Мне далеко до нее, но я не теряю шанса подняться выше. Нет, не до ее высот, но к ее ногам. Мне достаточно касаться их губами. Она красивая и изящная, но, в тоже время, я легко могу назвать ее великой и сильной, ведь она любому с легкостью перегрызет глотку, чтобы доказать свое превосходство. И совсем неважно какого это существо будет пола. Хотя, нет, ей достаточно будет просто щелкнуть ее когтистыми пальчиками, чтобы уничтожить любого зарвавшегося мудака, после чего она со спокойной душой отправиться пить кофе или готовить джамбалайю. От меня же не пахнет благородством. Смесь похоти и чужой спермы, шлейф из дешевых сигарет и выпивки — мне нет дела до того, как меня называют. В отличие от нее, мне нравится продавать свое тело, чтобы получить толику внимания. Я боюсь одиночества, боюсь быть никому ненужной. Я не мечтаю о любви до гроба, хотя бы потому, что я уже в гробу, какая ирония. Смерть подарила мне больше свободы, чем было при жизни, но не отняло этот глупый позыв быть кому-то нужной. Я боюсь одиночества, но ей оно доставляет удовольствие. И хотя она легко общается со всеми, ведет свои кровавые шоу на радио, устраивает целые шоу, сколько раз мне доводилось видеть ее в одиночестве со спокойной никем (кроме меня) незамеченной улыбкой. Когда она читает книгу или просматривает отчеты отеля, когда заваривает себе чашечку крепкого кофе. Маленькие детали, которые никто не замечает, но я не могу их НЕ видеть, ведь я всегда смотрю на нее. Ее глаза пронзительно красного цвета, как реки крови, как небо адского города с сияющей пентаграммой над головой. Сколько раз мне хотелось утонуть в них, когда она смотрела на меня или с насмешкой тянула с причудливым акцентом «mon cher», словно ей наплевать кто я и чем занимаюсь. Ее голос — это отдельный вид мазохизма для меня. Я готова слушать его часами, настраиваясь на нужную радиоволну, даже если это будет эфир, наполненный кровью и пытками. Но когда она поет, и хоть это бывает не часто, я забываю, как дышать. От нее всегда исходит запах цветов, но я почти уверена, что в аду они не растут. Это не те мертвые цветы, что пытаются выращивать в садах, и которые таят в себе опасность. Не те мертвые цветы, что стоят на полках и тут же увядают, стоит их кому-нибудь подарить. Они настоящие и этот аромат напоминает мне о жизни до ада, о матери, которая отправилась в небесные врата, о забытой семье, которую я не навещаю уже много десятков лет. Лишь иногда этот аромат перебивает запах крови. Она — гребаная Елизавета Батори, наверняка купается в крови своих врагов, если не в прямом, то в переносном смысле точно. По крайней мере, ее алый костюм всегда чист, без единого пятнышка крови. Но я знаю, на что она способна. Только прибыв в отель, она показала часть своей силы, закинув чертово змея в недра ада, и даже бровью не повела. В ту ночь мне потребовалось не так много, чтобы достичь оргазма думая о ней, мечтая о ней, боготворя ее. И, тем не менее, мне почти никогда не доводилось оставаться с ней наедине. На все мои предложения она отмахивалась, а правило пяти футов, не позволяющее мне подобраться к ней поближе, заставило меня ненавидеть ее долбанный микрофон, которым она отодвигала от себя любого демона, включая меня. Но только лишь однажды, когда мне довелось порезать палец об осколки разбитой чашки, она, совсем незаметно, как того любит, подкралась сзади. Ее длинная, но аккуратная ладонь легла на мою руку, приподнимая. Ее острый взгляд разглядывал мой порез, текущую розоватую кровь, а затем я ощутила то, что никогда не забуду. Тогда я впервые ощутила мягкость ее губ на своих пальцах, и мне нестерпимо захотелось порезать их все. С тех пор она вновь не прикасалась ко мне, не смотрела на меня, словно меня и не существовало вовсе. Это разбивало, казалось бы, мое давно мертвое сердце. Я знаю, что греховно даже мечтать о ней, но я подсела на ее внимание, как на новый вид наркотика, и теперь у меня начиналась ломка. Я ощущала, как мне нестерпимо хотелось рассказать ей о том, что запрятано у меня в груди, и если она захочет поглотить мое сердце целиком — пусть в прямом смысле — я бы отдала его ей, лишь за одну улыбку. Ее образ начал вытеснять все вокруг, ее тень преследовала меня и я, как одержимая, цеплялась за какую-то надежду, тянула все шесть рук вперед, а в ответ получала ничто. Ради нее я готова была стать чертовым ангелом и возвыситься на небеса или же пасть так низко, как этого никто и никогда не делал. Ей стоило бы просто попросить, приказать, намекнуть. Обратить на меня внимание. Чувство, словно я задыхаюсь, не отпускало меня. Она игралась, как кошка с мышкой, совсем не обращая внимание на то, что со мной происходит. Во мне говорила обида, наркотики и сильное желание, когда я кричала и крушила свою комнату в бессмысленном отчаянии. Мне было необходимо ее одобрение. Мне была необходима ОНА. И она это знала. Она смеялась одними лишь глазами. Я думала, что она не видит во мне шлюху, что ее отношение ко мне хоть немного отличается от других. Я почти не ошиблась, но осознание больно бьет в глубине моего сердца. Оно горчит на кончике языка. Ты не видишь во мне шлюху. Ты не видишь во мне никого.