Лазарь

В спальне слышно, как под весом тела, скрипя пружинами, проминается матрас. Игорь сидит как вкопанный ещё несколько минут, пока этот скрип не утихает, свидетельствуя о том, что его гость наконец нашел удобное положение для головы, рук и ног. Только после он пересаживается боком, чтобы темный дверной проем в поле зрения попадал. Что это было опять? Опять. Значит, теперь так и будет. Он берет телефон в руки, намереваясь написать организаторам этого мероприятия какое-нибудь гневное обращение о том, что они утаили часть важных деталей. Набирает номер, слышит шорох со стороны спальни и, чувствуя, как вдоль фундамента его намерений идет трещина, кладет телефон обратно. Если Олег не спит, то услышит. Да и что он собирался вменять им в вину? То, что у него во лбу звезда горит от мужицкого поцелуя? Он, честно говоря, худшее предполагал: драку, ранения, стрельбу, а тут… Тут непонятно, как правду «спустя какое-то время рассказывать», хотя и понятно зачем. Ведь жест этот, в сущности, никак не был ему предназначен, а значит, Игорь равно что вор, даже не вор, мошенник: ему передали чужие чувства после подписи на бумажках. И, быть может, благо в этом какое-то было, но честности и справедливости Игорь, сколько ни думал, отыскать не мог ну никак, беспрерывно вслушиваясь в скрип чужих лёгких в смежной комнате и гадая, опасно ли это, стоит ли разбудить, перевернуть или это просто специфический храп? А потом и сам запыхтел в унисон, уронив на лицо книгу, открытую на пятьдесят шестой странице — точно на той же, на которой с кухни уходя, её закрывал.

***

Перед лицом пёстрым парадом мелькают картинки: копилка в жестяной коробке из–под конфет, крест маркером на руке, надписи в дневнике, фонарик, патрон, видеокамера. А после порох разрывается, одновременно выталкивая пулю из пистолета и из проволочной конструкции, будто Игорь ухитрился оказаться разом в обоих местах. — Пап! ПАП! Папа! — он со страхом открывает глаза, но не видит перед собой ни его, ни лужи малинового варенья, только валящий из кухни клубами дым. Выпрыгивает из-под стола, точно вспомнив, что они уже несколько лет как в прятки не играли, и торопливо шагает навстречу этим клубам. — Я не должен был тот патрон брать, — потупив глаза в пол виновато. Секунда, другая и никакого ответа, только запах сигарет и подгоревшей яичницы. Игорь поднимает глаза, и кухня, кухня пустая, только жёлтая штора от смога стала ещё желтей. И слезы катятся по глазам, нос громко хлюпает, стоит попытаться вдохнуть, и сколько рот не открывай, дыхание спирает, будто тонешь, стоя на суше. Вот-вот и… Гром широко раскрывает рот, садясь на диване, и невольно кряхтит от того, как спина затекла. С кухни пахнет яичницей и сигаретами, по-настоящему настолько, что с трудом удается подавить секундный порыв провести этот день в постели, лишь бы счастливая сказка не обернулась кошмаром. Сон во сне — жуткая вещь, врагу не пожелаешь в такую ловушку попасть. Впрочем, в соответствии с русскими поговорками, чего бы Игорь желать ни стал, враг не дремал, разом орудуя шваброй на кухне, готовя и куря. Враг поднял на него глаза почти сразу и посмотрел как-то уж больно выразительно, наскоро ставя швабру в ведро и споласкивая руки под краном. И от этого взгляда так пробрало, что Игорь, кажется, лишь теперь до конца проснулся, почувствовав влагу на собственной шее и щеках. — Блядь, — выругался, и принялся растирать по коже эти позорные следы детского кошмара, разбавляя тишину в эфире нелепым утверждением, — так пахнет, что я проснулся. — Хочешь, буду выходить на площадку? У тебя от дыма слезятся глаза? — Олег почему-то уверен, что это важнее пышногрудых баб, очкариков и количества звёздочек на погонах, и что ему стоило как-то более избирательно забывать информацию. Впрочем, его предположение Гром опровергает практически сразу, наконец убирая ладони от своего лица: — Нет, «так» в смысле «вкусно». Давно никто не жарил яичницу по утрам. — Как это звучит, он понимает немногим после, когда пытается как-то трактовать уж больно довольную чужую ухмылку. Если Волков и правда всегда так делает, то его слова звучат практически как «Я скучал», и поздно вносить ремарку, что скучал он все последние годы по яичнице и запаху курева совсем другого человека. Точно спасая его от этих неловких размышлений, телефон, застрявший меж обивкой дивана, глухо звонит, давая повод сорваться с места, чтобы ответить. На экране вместо номера подпись «Дубин», и Игорю совсем не нужны уши, чтобы знать, что тот станет говорить, стоит только снять трубку: — Федор Иванович сказал, что тебя отстранили от дел. Игорь, ты будешь с этим что-нибудь делать? — спрашивает он. — Кто там? — звучит голос с кухни. — Кто там? — с подозрением вторит ему голос в трубке телефона, и Игорь откровенно не знает, как мог бы это все объяснить. Ноги почему-то сами собой шагают в сторону кухни, может, для того, чтобы он ответил на два одинаковых вопроса разом, коротким: «Друг», и после, персонально для Димы, пояснил: — Нет пока что. Сами разбирайтесь. — Игорь, кто ведёт твоё дело? Я свидетель, мне стоит дать показания, — предлагает Олег, вынуждая Грома срочно сбросить звонок, оставляя Дубина наедине с короткими гудками. Что на это ответить, он откровенно не знает, но самым глупым было бы вести Олега к Федору Ивановичу на очную ставку, ведь тот-то знает, кто свидетель, а кто — преступник. И Игорь знает, но почему-то стоит, нервно постукивая ногой по полу, и думает, как спасти его от наказания. Нет. Ему сказали, что участие в этом исследовании подразумевало амнистию. Значит, Олег больше не должен сидеть по закону. Значит, он вполне справедливо думает о том, как без лишней необходимости не накалить ситуацию до точки кипения. На ум, как на зло, ни одного подходящего довода не приходит. Ведь если бы его и правда отстранили из-за смерти Разумовского, то он однозначно был бы рад свидетельским показаниям. Но почему бы им тогда прямо сейчас в отдел не пойти: — Давай не сегодня? Столько всего произошло, можно себе простить небольшой отпуск. — Звучит неправдоподобно из уст такого трудоголика и очень недальновидно, учитывая, в каком ключе они вчера прощались перед сном. Поэтому, пока Волков не успевает сам додумать, чем Игорь хотел бы заняться в рамках совместного отпуска, он первый выдвигает предложение: — Пересмотрим всего «Глухаря». — И на дачу съездим? — начинает торговаться Олег. Игорь точно под подозрением, и все сказанное используется против него. Впрочем, скрепя сердце, Гром ведётся на это: Лена с дядей Федей в любом случае не ездят туда зимой, да и в целом весь кооператив зимой живёт в черте города, так что вместе их никто не увидит. Надо же, он будто завел чупакабру и вынужден ее скрывать теперь от всех окружающих людей. Мысль эта вызывает звонкую усмешку. Игорь понимает, насколько был прав, только спустя много часов на середине сезона, когда у Волкова звенит будильник в телефоне, и он снова тянется за своей аптечкой. Теперь Гром сказал бы без всяких сомнений, что, предложить свою помощь, его попутал черт, но в тот момент он искренне считал это обычным приятельским жестом. Ведь это ничего не стоит — воткнуть иголку и спустить поршень вниз до упора, Олег даже ампулу разбил и лекарство набрал в него сам, быстро так, словно проходил регулярные курсы по медицине. Согласно кивнул на предложение и отдал Игорю шприц, стягивая черную футболку, точно обличая свою животную половину, густо заросшую волосами, кусанную и коцанную тяжёлой жизнью до глубоких, розоватых выбоин на рёбрах, груди и возле плеча. — Возле позвоночника. Ну, там сам увидишь, — проинструктировал Олег, поднимая ступни с пола, чтобы развернуться спиной и после упереться коленями в продавленный поролон дивана, оперев руки на спинку. Игорь собирался, как он сам видел вчера, в плечо укол ставить. Игорь понял, что вывернуться и там уколоть, сам Волков наверняка попросту не сумел бы. Желто-розовые следы от предыдущих уколов расцветали пол лопатками, как раз на изгибе спины, чуть центральнее и выше сквозного ранения. Выглядело это пугающе и, вместе с тем, пугающе красиво. Так, что казалось каким-то кощунством, просто взять и без предупреждения воткнуть иголку, вводя содержимое в мышечную ткань, оставляя ещё один сантиметровый синяк, новый, ярко-фиолетовый, ярче всех прежних, уже проходящих. Поэтому он гладит свободной рукой от лопаток вдоль всей спины, зачем-то спрашивая: «Здесь?» прежде, чем рука остановится на меченном месте. Получает то ли вздох, то ли стон, в комплекте с ответным кивком, слегка растягивая кожу пальцами, чтобы иголка легче входила, а сам прижимается щекой к острой лопатке. Только после резко втыкает иглу, чувствуя кожей, как в секундном протесте разом напрягаются мышцы, оттаивая и растекаясь под кожей, стоит только надавить, опуская поршень до самого конца. Игорь, вот таким, неведомым чёртом попутанным, спустя долгих пару секунд и находит себя, отшатываясь и, наконец, вынимает иглу, в такой необъяснимой панике, что невыносимо хочется что-то сказать, чтобы себя оправдать. — Вот и всё, — под звук титров очередной кончившейся серии звучит криво и откровенно неубедительно. По крайней мере, ни одно из этих трёх слов не заставляет Олега обратно надеть футболку или хотя бы перестать смотреть на него так, будто это не было простым оказанием медицинской помощи. — Будем дальше смотреть? — в ответ Игорь кивает головой своей как припадочный. В сравнении с предшествующими событиями, мозолистые пальцы, выстукивающие на плече ритм в такт фоновой песне, ощущаются практически нормой. Можно даже сказать, хорошо, хотя Игорь определенно хотел бы сам с собой это внутренне оспорить, инсценировав в голове своеобразные дебаты, если бы не одно но. Спорить с тем, что, когда на улице минус тридцать, а из старых деревянных окон сквозит, чужое горячее дыхание между плечом и шеей ощущается хорошо, было попросту невозможно. То, как вообще так получилось, и как ситуация достигла такого пика, что он теперь толком даже пошевелиться не мог, придавленный к бортику дивана тяжёлым телом, Игорь пропустил мимо то ли во время внутренней этой дискуссии, то ли следя за сюжетом второсортного сериала, развивающегося на экране телевизора с подсаженным кинескопом. Но вот проклятая нога затекает, и он вынужден вошкаться, силясь привстать, не разбудив и, что ещё хуже, вынужден сам для себя искать причины и оправдания, по какой причине непременно нельзя разбудить, если только ему самому так не нравится. Не хочется так. Игорь позволяет себе это тайно, украдкой, непременно одергивая руку, едва ощущает под ней движение и слышит громкий зевок. Две черные дыры смотрят на него сонно и как-то непостижимо глубоко, будто за недостатком света какие-то осколки информации никак не могут вырваться за пределы. Олег зевает ещё раз, смотрит на время и долго возится, садясь ровно, прежде чем выдать скрипучим шепотом: — Я схожу покурить, и пошли нормально поспим, — Гром почти рефлекторно кивает в ответ, долго и безотрывно разглядывая силуэт тени на стене от света их кухонного окна. Точно пока хозяин этого силуэта не берет со спинки дивана пульт и не тянется выключить телик. Вот и всё. Последняя линия обороны. — Ты иди, я серию досмотрю и.… — та же уловка, что и всегда, но словно бы уже под каким-то иным мотивом. В холодном свете телевизора от глотка кадык дергается вверх и вниз. Игорь почти уверен, что проглоченная мысль была непременно важна, но вместо нее он слышит только спокойное: — Ладно, до скорого, — и чувствует, как рука ерошит волосы, отмечая странное чувство досады где-то внизу живота, когда силуэт исчезает в темноте спальни. Неужели он правда расстроен, что Олег вел себя не так, как вчера? Что ушёл? Что не поцеловал? Но ведь достаточно было согласиться. Тогда и спина бы с утра не болела. Только вот это было бы нечестно. По крайней мере, до той поры, пока Гром не рассказал бы правду. На телевизоре калейдоскопом сменяются кадры, голоса говорят и играют саундтреки, и за всеми этими звуками он не слышит того же скрипа, что и вчера. Зато точно так же смотрит и ничего не видит, полностью теряя нить повествования, сколько каналы не переключай и не пытайся найти кино, хоть сколько-нибудь интересное. Больше всего удовольствия доставляют паузы, когда тыкаешь на клавишу и ждёшь, пока механизм прогрузит следующий канал, так что в итоге Игорь сдается и на кнопку «выключить» нажимает. Думает о том, что до сих пор не слышит этого странного храпа. Думает, что, если идти на поводу у Олега — нечестно, то неужели честнее вот так его обижать? Это похоже на стадию торга. Игорь делает ставку и сам же её перебивает, оставляя пульт лежать на одиноком диване, постепенно отдающим в окружающую среду все накопленное тепло человеческих тел. Он, будто в попытке скрыть от всех эту свою слабость, выходит в общественный коридор, щёлкнув дверью, чтобы опустить тумблер возле счётчика электричества и погрузить собственную квартиру в гробовую темноту. А после на ощупь вдоль стенки ищет дверной проем, аккуратно шагая вперёд, чтобы ненароком не запнуться и не упасть сверху, напугав и разбудив. Наклонившись, водит рукой по полотну простыни, пытаясь понять, какую из половин уже заняли, и какую ему самому стоит теперь занять, когда его за запястье хватают резко, точно застукав за страшным преступлением: — Игорь, сколько можно, ложись уже спать, — тихо звучит рычание, рассеиваясь между складками одеяла. И Игорь, буквально пойманный за руку, покорно ложится, понимая, что вот теперь ему точно никак не вывернуться и не сбежать. Да если честно, не больно уж хочется. Под одеялом тепло, пружины скрипят успокаивающе, а чужая рука, перекинутая через грудь, кажется такой тяжелой, словно, даже если бы он чертовски хотел, все равно не смог бы ее поднять.