Лазарь

Солнечные лучи россыпью пятен прорываются через кружевные занавески. Ласково слепят глаза, прыгают зайчиками вдоль массивных складок теплого одеяла. Олег открывает один глаз, тот, что дальше от подушки, другой все равно безбожно утонул в пуху и, если его разлепить, встретит лишь темноту. Ему одного хватает, чтобы понять, что солнце едва начало всходить, а ещё что греется он отнюдь не его лучами. Под рукой тепло и мягко, бархатная кожа беззвучно шуршит, стоит двинуть ладонь чуть вправо или влево. Все хорошо. Даже больше: все так, как должно быть. Им движет странный исследовательский интерес: как в детстве, когда бабушка разрешила наконец выйти за пределы своего аула. Олег тогда сел в автобус. Олег увидел огромный православный храм, а на следующей остановке скромную синагогу. Увидел высокие здания, оставляющие деревья в тени. Теперь за складками одеяла он мало что мог увидеть. Вынужденный использовать руки так, будто это глаза, он рассекал плоскость живота прямыми, поднимаясь выше, к груди. Чувствуя, как та ходит вверх и вниз с каждым беззвучным вздохом. Ощущение восторга было ничуть не меньше, чем тогда от золотых куполов огромного храма. Говорят, что тело человека — храм души. Пожалуй, теперь он мог бы принять это утверждение на веру. Мог представить, как чувство справедливости спряталось где-то в ярёмной впадинке, доброта — где-то внутри впалого живота, и непременно что-то ещё хорошее ниже. Олег ногами сбрыкнул с себя одеяло, с упоением прижимаясь губами между лопаток. Сунул руку чуть ниже, чем прежде ему удавалось, ставя дыбом упругие пружинки волос на бедре. Ткнулся носом куда-то в сгиб руки, втягивая воздух с тихим утренним сипением и, не удержавшись, даже слегка клацнул зубами по коже, оставляя через пару секунд сходящие следы своей челюсти. Хотелось ещё, опаснее, звонче, сильнее. Так, чтобы вместо шумного вдоха услышать стон или низкий бархатный вскрик. Наверняка раньше он так постоянно делал, а если не делал, то был полнейший дурак. — Игорь? — шепот даже не на ухо, в спину. Будто Волков это делает исключительно, чтобы была возможность сказать: «Ну я тебя будил, ты не встал». — Просыпаться будешь? — губы бродят по коже, собирая соль. Тишина вместо ответа. Это нормально: он сам пришел, сам источает тепло, сам пахнет солью, потом и кровью — живым человеком, значит, сам виноват. Пальцы, скользя, дугой огибают бедро карабкаются глубже, туда, где теплее всего. Игорь послушно, точно вовсе не спит, разворачивает и в сторону отводит бедро. Так удобно подставляется под ласки, что Волков на секунду даже думает, что был обманут этим молчанием. Отлипает сам от подушки и подпирает рукой голову, тяжелую после сна, чтобы с высоты рассмотреть всю картину. И довольно облизнувшись, вновь запустить руку под резинку спортивных штанов, бесстыдно наваливаясь сверху и покрывая грудь россыпью поцелуев. — Ты обманщик! — с улыбкой, но все так же вполголоса заявляет он, обнаруживая в штанах член, порядком налившийся кровью, сухой и оттого похожий на ощупь на хорошую дорогую замшу. — Ты чертов обманщик, Игорь! — сам себе повторяет вслух, смыкая пальцы кольцом и сжимая их с силой точно до того момента, пока не почувствует отпор. Если бы господь бог видел, какие в этот момент у него плясали бесята в глазах, то, наверное, решил бы, что грядет конец света, и пора снаряжать лучших своих сыновей, чтобы предотвратить это. Но Господь за Олегом давно не следил — он знал это наверняка — потому без всякого стеснения оставлял мокрую полосу от губ и языка, спускаясь по животу вниз, и оттягивал свободную резинку штанов. Иногда так бывает, что, вопреки всем хорошим предчувствиям, случается катастрофа. Вышло так, что, ровным счётом, это оной и было. Как в древних мифах, когда от одного лишь взгляда медузы-горгоны странник превращается в камень: все было хорошо, пока Гром не открыл глаза. Олег не планировал этого преступления. Ему нравилось сидеть поверх мягких бедер. Нравилось чувствовать, как под большим пальцем в венке глухими ударами стучит кровь. Видеть, как грудь опускается с выдохом, и как набирающие силу с каждой минутой солнечные зайчики перепрыгивают с одеяла на бронзу кожи и теряются в складках от простыни. А потом всё замерло. Казалось, даже солнце за окном решило повременить с восходом, укрывшись за табуном из туч. Серые глаза смотрели на него тяжёлым взглядом, точно водрузив два бетонных строительных блока. Каменным стало вдруг абсолютно всё. — Олег, ты меня не любишь, — идёт трещина вдоль несущей стены. Хочется возразить, что это какая-то уж больно глупая шутка: ладно бы Гром говорил за себя, но он вдруг решил за него. Никто не смеётся. Прижатое собственным весом к кровати тело становится лишь тяжелее. Вот-вот и проломит кровать. — Тебе приснился плохой сон? — попытка докопаться до истины, входящей в рамки приемлемого. Олег поджимает губы, видя, как чужие щёки и шея раскаляются докрасна. Нет, сон был преступно хорош. В этом «преступно» и крылась вся суть проблемы. Игорь не знал, как объяснить, что эта любовь, она есть, просто она никогда не принадлежала ему. Что было хуже, он понимал, что если сейчас не скажет, то будет вынужден молчать до конца. Чуть больше недели назад, подписывая документы, он думал, что прожить столько времени бок о бок с врагом будет невыносимо. Но вдруг врать и умалчивать, глядя в глаза, оказалось в сотню раз болезненней и сложнее. И вместе с тем, казалось невыносимым сказать и разом всё потерять. Это как дать ребенку конфетку: дать, развернуть фантик, и, едва он откроет рот, отобрать. Даже хуже: сказать, что он должен выплюнуть её сам. Зачем? Чтобы она упала и раскололась об асфальт? Просто потому что это чужая конфета? Потому что так будет честно? Потому что проще выплюнуть самому, чем дожидаться пока кто-то, выбивая зубы, захочет её отнять? Голова гудит от мыслей, точно забитая мелочью под завязку стиральная машина, грозясь взорваться не ровен час. И от этого всего гудения центр управления напрочь теряет связь со всем телом. Ладони своевольно ложатся на чужие бедра, гладят, мнут, словом делают ситуацию только хуже. Переползают двумя хромающими пауками на ребра, а с них на живот, когда связь с системой вдруг восстанавливается: — Олег, помнишь кто стрелял? — ровный кивок в ответ, — А кто фигуру срезал с доски, ты помнишь? Игорь ждёт, что сейчас осыплется потолок, разрушится пол, разверзнется преисподняя. Что щёлкнет тумблер, у Земли сменятся полюса, и огромными косяками в небо взмоют все птицы. Что его ударят, посмотрят с обидой, попробуют придушить, всё вспомнив и всё поняв, но происходит почему-то совсем не это. Кожа к коже его пуще прежнего вдавливает в матрас расстрелянная грудь, голова на плечо ложится, пальцы с обеих сторон впиваются под ребра, стремясь соединиться где-то за спиной кольцом и обнять. — Забудь. Не ты же эту игру придумал. — Так уверенно, что Гром и правда практически верит, жаль только, никогда не сможет забыть. Пёстрые краски снова мелькают перед глазами, хоть закрывай их, хоть открывай. Грохот взрывов эхом проходит по всей квартире. Или это просто его трясет? И вместо того, чтобы тянуться за упаковкой таблеток на тумбочке, пока всё совсем не вышло из-под контроля, он почему-то обнимает в ответ. Это почти как схватиться за спасательный круг посреди океана. Все ещё страшно, от судороги все ещё сводит ноги, но теперь появляется хоть маленький шанс. Даже если круг этот дырявый и законопаченный скотчем, чтоб не спускал. — Слышишь? Прости, — зарываясь пальцами в волосы. Жаль, всем остальным этого Игорь сказать не сумеет. Впрочем, поэтому говорит одному и разом за всех. И Олег, будто тоже за всех отвечает: — Все хорошо, и уже совсем не болит. То, какая это ложь, Игорь выяснит много позже. Пока что он выясняет, что с треском проиграл сам себе в борьбе за правду. Интересно, Разумовского бы так же легко за все эти пули простили, ведь само по себе решение ничуть не лучше действий? Так получилось, что он попросту сдался. Так должно было получиться. Иначе быль не могло. Игорь подумал, что, если бы всякое поражение так кончалось, то он, несомненно, переквалифицировался бы играть в поддавки. Ладони, одна на другую, упирались под рёбрами в живот. Солнце совсем уже встало, пуская золотистые блики по периметру тела тонко и безупречно красиво. За окном хлопьями валил февральский снег, но этого было совершено не видно за запотевшими ставнями окон. Воздух казался густым и тяжёлым, горьким в глотке, точно морская вода. Игорь был придавлен к кровати всей этой атмосферой, весом тела, взглядом, чувством — разом и всем. И вместе с тем, был готов сорваться, подкинув разом и крепкое тело, и воздуха под раскалённое покрывало, чтобы попробовать горечи и соли, почти той же, что в атмосфере, но всё же немного иной. Он смотрел и не верил. Жадно хватал руками в попытке хоть как-нибудь убедиться, что всё это происходит. Что он сам разрешает этому происходить. Олег, оседлав его бедра, заводит руку за спину, подушечками пальцев касаясь ствола, чтобы, когда он начнет садиться, тот не отогнулся назад больше необходимого и ниже не проскользнул. Его, кажется, ничуть не волновал придавленный намертво тяжестью воздуха и восторгом Игорь. Он не видел рук, вскинутых белым флагом к изголовью, сосредоточенно прикрыв собственные глаза. И не видел, как руки те на миг сжались твёрдыми кулаками, когда Гром выдохнул в белый потолок комнаты охуевшее: — Боже мой! Так случилось, что эти самые руки, вмиг перестав сдаваться, вдруг обняли талию и широкую спину, пальцами цепляя плечо. Нет, он решил, что может позволить такому случиться. Может, лбом приложиться, стукнуться глухо о грудь, наблюдая разом всем телом, как чужие ладони ищут новую точку опоры, вскоре с силой сдавливая плечо пальцами. — Хорошо, — звучит монолитно над ухом без ударений и без слогов, точно песня. И так случается, что словами Игорь никак не может найти достойный ответ, используя в итоге те же губы и тот же язык, но совсем по-другому. Соль и горечь. Олег приподнимается на коленях, садится обратно назад и, дотянувшись до шеи, Гром пробует почти то же самое, но опять немного иное. Горечь, соль и стекшая вниз глянцевой дорожкой вода. Воздух резонирует, электризуется от прозвучавшего стона, и Игорь даже не может определить, это Волков или он сам? Тянется выше кончиком носа и шеей. Тянет вниз, ухватив руками бока. Точно истинный сыщик, ведёт до конца это бессмысленное расследование, стремясь услышать пошлый постыдный стон, но в итоге слыша зыбкое точно мираж в пустыне: «Люблю тебя». Звучит так, словно Волков и сам себе не полностью верит. Словно впервые пробует, как слова эти слетать будут слетать с языка. И почему-то Игорю вдруг становится важным убедить, что так и надо, так правильно, честно и точно. И кажется вдруг, что он какой-то безумно родной, вот так сжатый крепко в руках. И, потерявший дар убеждения посредством речи, он убирает ладонью мокрые от пота пряди с лица. Тянется ещё выше. Ещё ниже тянет, пока наконец не получается целовать. Хватка слабеет, и вот Олег уже вовсе не впивается пальцами в плечи. У Игоря лицо обнятое справа и слева, и сам он точно мягкая игрушка в чужих руках. И стоит нажать на кнопку, зажигая во лбу такую же, как первой ночью, звезду поцелуем, как шестерёнки начинают работать, и его простой игрушечный механизм выдает голосом абсолютно не верящим: «Я тоже тебя?» К соли, горечи и воде примешивается вдруг едкое ощущение страха. Вот они — настоящий бушующий океан и спасательная шлюпка, изрешеченная очередью пуль. Палец ложится во вмятину, и Игорь чувствует, как тело под ним мелко дрожит. Убирает, гладит ребром ладони вдоль позвоночника, решая, что, если не прямо сейчас, то сразу после нужно ставить укол. Перламутрово-белые капли катятся градом вниз, размазываясь вдоль члена. Стекают ему, Игорю, перламутровой лужицей в ложбинку на животе. Выглядит так красиво, что даже становится жаль, что под рукой нет телефона, чтобы в стеке пикселей запечатлеть. Хотя ни одна камера на свете не уловит призрачные облачка пара из открытого рта и лёгкую дрожь в наэлектризованных пальцах. И уж тем более никакая аппаратура не передаст этого судорожного сокращения мышц где-то внутри. Поэтому Гром только смотрит не моргая, ловит руками бедра, хватает, давит пальцами в напряжённые мышцы, когда Олег снова собирается встать, чтобы после вновь опуститься. Просит тихо, будто чужим чьим-то голосом, ласковым и мягким, совсем не тем, что ведёт допрос и зачитывает уголовные статьи: — Погоди. Олег кивает, смотрит пьяно, и опускается вновь до конца, даже не подозревая, с каким хлопком очередной импульс в голове Игоря, аккурат в отделе, отвечающим за удовольствие, врезается в свой барьер. Громко так, что в ушах гудит ещё долгие две секунды, и он, как контуженный, ищет, за что ухватиться руками, только бы не упасть. Не пропасть только бы. И пока он хватается, перламутровые капли размазываются вдоль всего торса, теряются в простыне и заставляют липнуть друг к другу сильнее. Чужие пальцы методично и неторопливо перебирают волосы на голове. Дыхание жжёт лоб. Собственные руки в бесконечном поиске продолжают гулять вдоль мокрой спины, цепляясь, тут же соскальзывая и снова цепляясь. И Игорю неожиданно самому хочется поверить, что всегда было так. Что дальше непременно всегда так и будет. Он целует темечко обессиленно свалившейся ему на плечо головы и в первый раз с любопытством думает, что же такое хорошее в неё положили. Где бы ему самому такое достать, сюжет этой сказки? Остаётся только напрямую узнавать. — Олег, по чему ты скучал? — вопрос размазывается тонким слоем вдоль шумных вздохов. Адресат возится с полминуты, наконец слезая с опавшего члена, но так и оставаясь сидеть наездником. И по виду не скажешь, что Гром задал ему какой-то пустяковый вопрос. Так что он даже пытается сгладить в самом прямом из всех смыслов. Вытягивает руку вперёд и вверх, гладит по шершавой щеке. Игорю даже кажется, что Олег понимает его затею и принимает правила игры едва заметным кивком, прежде чем дать ответ: — По тому, как мы в жару делали лимонад, — колет острой щетиной и ломкой, точно прутик, уверенностью в голосе. Так получается. Нет, видимо, так должно было получиться, что Игорь точно знает, чем должен дополнить ответ, чтобы эта уверенность стала хоть немногим прочнее: — С мятой, точно. — Губы трогает улыбка безволия. С таким видом люди каждые выходные приносят свои подаяния в храм, оставаясь на зиму в дырявых ботинках, только бы где-то там, в вечности, застолбить себе место на облаке. Игорь думает, что раньше, в древности, когда далеко не все люди умели писать вот так: многочисленными пересказами и дополнениями, создавались народные сказки. Так почему бы и им? Почему бы им тоже свою не создать?