Лазарь

— Так, теперь кидать? — Игорь стоял со сковородкой в одной руке и столовой ложкой сахара в другой, словно со скипетром и державой. Расшитое драгоценными камнями одеяние ему заменял старый пыльный фартук с горсткой пятен, найденный где-то на антресолях. — Да, пора, — летит ему в лицо облако разреженного дыма. — Только на плиту все верни, — тихо, булькающе хохочет Волков куда-то себе под нос. Сам давится своим дымом и все равно не может уняться. Если бы Игорь себя видел, то и сам бы, наверное, хохотал, но зеркал его планировка не предусматривала. Вообще началось все с невинного предложения помочь нарезать лук, но оказалось, что делал это Гром неправильно, стало быть, его непременно следовало научить. Если бы Олег знал, что идея эта обернется такой картиной, то непременно бы сделал это раньше. Может быть, ещё пару лет назад. На столе горой лежали жареные лепешки и пюре, так что оставалось только объединить все это с луком, и можно обедать. — Хватит? — последовал вопрос со стороны плиты. Удивительно, что Игорь не мог сам определить, стал ли достаточно коричневатого цвета лук. Олег сделал ещё затяжку, не спеша слез с подоконника и потушил сигарету, величественной тенью шеф-повара возвышаясь за левым плечом. Сахар, ровной горкой положенный поверх лука, ещё даже не весь расплавился в тягучую карамель. Безумно хотелось потянуться, слегка помешать, чтобы дело быстрее пошло, но Волков сознательно остановил свою руку, решив, что, когда делаешь за другого, обучением это назвать ну никак нельзя. — Возьми деревянную лопатку, — инструктировал голос на ухо, пока замёрзшие от открытой форточки руки заползали под фартук разом с обеих сторон, — перемешай, накрой крышкой и поставь на минимум на конфорке огонь. Тело в его руках больше не каменело, было пластилиново-мягким везде, кроме острых уголков у костей. Звенело отзывчивым смехом, стоило только пальцами перебрать вдоль ребер, и сопело ворчливо, мол: «Уймись, а то точно весь твой кулинарный шедевр до угольков подпалю». И Олегу на полном серьёзе казалось, что все предыдущие дни, месяцы, годы, они ели всухомятку бутерброды или спускались вниз до ларька с шаурмой, потому что сил никаких не хватало, чтобы «уняться», чтобы не довести обед до состояния чёрных углей. Что-то невидимо для него самого переменилось, щёлкнуло, и все разбросанные прежде детали вдруг оказались на своих местах. Зубы на загорелой шее, руки друг с другом замком, прижимая за вибрирующий от смеха живот ближе к себе. Игорь боится щекотки. Игорь не любит готовить, но если уж начинает, то старается сделать это хорошо. Игорь больше не хмурит брови круглые сутки. А ещё у него есть маленький, заметный только во время смеха, клык справа на верхней челюсти. И шторы. Жёлтые, полупрозрачные. Когда через них смотришь в окно, кажется, что не только здесь, но и во всем мире всё радостно и хорошо. Олег щёлкает, заворачивает пюре с луком в ещё теплые лепешки и кладёт ровной колонной на небольшую плоскую тарелку, дожидаясь, пока Гром вымоет и вытрет руки, прежде чем попросить: — Включишь свет? Игорь действует машинально, щёлкая безжизненным выключателем, и вдруг вспоминает, что сам свою квартиру и обесточил вчера перед сном. Кажется, будто это было безбожно давно, будто с тех пор какая-то маленькая жизнь через него прокатилась. Та, в которой они с Олегом летом делают лимонад, а зимой пекут лепешки и картошкой их фаршируют. — Пробки вылетели, наверное. Я потом посмотрю, — было ещё не слишком темно, небо теперь даже багроветь не начало, так что без света можно было обойтись. Впрочем, Игорь все равно тянется за нераспакованной пачкой высоких толстых свечек, оставшейся после прошлого (настоящего) перебоя в электросистеме. Тогда он свечки взял, а о зажигалке на кассе забыл, так что те в первозданном виде остались, только облипли пылью слегка. Теперь зажигалка у него дома была, вместе с Олегом и продуктами в холодильнике. — Можно пока что так? — высказал он предложение, наконец опускаясь с носков на пятки и закрывая дверцу навесного шкафа. Олег кивнул, искра от зажигалки сверкнула у него в руках, опаляя кончик очередной сигареты. Он передал из рук в руки маленький жёлтый пластиковый трофей. «2012 Пальмира» там было кривенько нацарапано. Игорь вдруг вспомнил, что тот и до Разумовского, до Венеции, наемником был. А потом на кухне, жужжа от резкого перепада, вспыхнула лампа. В квартире сам собой будто вновь появился свет. В дверь постучали. Две пары глаз мгновенно устремились в направлении коридора. Игорь понял первым, услышав, как по ту сторону бренчит связка ключей. Игорь первый сказал: «Я открою», впервые в жизни жалея, что в квартире нет ни единой двери, если не брать в учет эту, входную. Дубин стоял, кутаясь в шарф, взвинченный и беспрерывно теребящий ключи на связке. Игорь подумал, что он такой у Димы не один. Наверное, ему все подряд ключи от своих квартир отдают «на всякий», уж больно он походил на добропорядочного человека. — Ты чего без света сидишь? Игорь, ты новости видел?! Ты вообще оглядываешься, когда ходишь по сторонам? — очередь из бессвязных на первый взгляд вопросов. Игорь с удовольствием ответил бы на каждый из них, если бы у него в квартире не было человека, при виде которого бессвязных вопросов прибавится ещё два вагона. Он попробовал невзначай перенести их разговор на площадку подъезда, но Дима, едва уловив флер открывающейся двери, проскользнул внутрь, снимая свои ботинки. Прошел в гостиную и, больше не задавая своих вопросов, включил телевизор. На экране вылезли титры «Глухаря», и на то, чтобы переключить канал на новостной, у него ушёл ещё долгий десяток секунд, учитывая время, затраченное на игнорирование восклицательного «Дубин!». Но было уже поздно. Картинка с камер видеонаблюдения на экране соседствовала с небольшим изображением репортёра в углу. Он говорил абсолютно монотонным и безжизненным голосом: — Стало известно, что власти объявили амнистию для главного сторонника Чумного Доктора. Очевидцы сообщили, что видели его в одном из магазинов Петербурга. Общественность боится новых взрывов, вчера на Сенной площади весь день продолжались пикеты против амнистии для террористов… Репортёр говорил что-то ещё, так долго и беспрерывно, словно объем лёгких у него был безграничным. Но Дубин говорил громче и эмоциональнее, указывая пальцем на то, что преступник стоит буквально у Игоря за спиной. У Игоря, в Игоревой кепке и кожаной куртке на все сезоны. Требовал быть осмотрительнее, отвечать на звонки, ужасался тому, как государство допустило такой исход, пока звон фарфора не оборвал и Диму, и диктора в эфире, и гробовое молчание Игоря. Олег стоял в проёме между гостиной и кухней, держась руками за косяки ровно так же, как в первый день, только одетый, не в одном полотенце. И на лице у него было что-то совсем иное, настолько далёкое от лёгкой мечтательной улыбки, что грудь тут же сдавила вина. Репортёр на экране телевизора, точно поняв, что наконец на него обратили внимание, громко и четко объявил в объектив камеры: — Общественность объединилась, чтобы не допустить повторения событий прошлого года. Просим отправлять любую информацию о местоположении и действиях Олега Волкова в нашу редакцию. Не дадим процветать терроризму в стране! — на экране крупными буквами пошел номер телефона. Дима едва не подпрыгнул на месте, тут же выдергивая табельное и наставляя его на «врага». Дима боялся даже глаз отвести от этого «опасного человека», заявляя Игорю вслепую: — Прокопенко звони. Подкрепление вызываем. Сказка на глазах у Игоря грозила обернуться кошмаром. На кухне пахло вкусной едой, здесь впитывался в ковёр заваренный с мелиссой и смородиной чай. «Опасный враг» до сих пор не пытался ни драться, ни убегать, только по очереди сверлил то Игоря, то телик взглядом, поджимая пальцы на ногах. Дубин с лёгкостью бы понял, что тот не вломился через окно и не проник тайно, если б только решился опустить взгляд ниже, теряя из поля зрения лицо и руки. Но он не решался и ног босых он не видел. А потом маленькая искорка чиркает из-за деревянного косяка. Дима едва не стреляет, инстинктивно подаваясь всем телом в сторону и назад: — Игорь. Отдел. — Командует второпях. Лучше послушаться, или хотя бы сделать вид. У Олега достаточно заделанных дырок, и с этими нелегко получается жить. — Хорошо, — осторожно кивает он. Медленно сдвигается с места, приседая возле дивана и пытаясь нашарить под ним телефон. Гром точно помнил, как вчера вечером, за просмотром сериала, тот упал с ручки дивана. И, стало быть, по сей момент должен валяться где-то там. Он на руку свою не смотрит, только вперёд, на жертву-злодея, уличая, как меняется взгляд после этого чирканья зажигалкой. Теряет всякое своё рентгеновское свойство, будто, если бы Олег мог, он бы вовсе не стал смотреть. А ещё покрывается изморозью, становится жёстче и холодней. — Ствол…– жестяное и скрипучее, и вместо продолжения —замах, короткий и резкий. Эхом по квартире слышится выстрел. После два удара о пол: тяжёлый и грузный, и ещё один потише. Они догоняют слух уже запоздало, когда Игорь наконец хватает рукой телефон, а по кухонной стене трещины расползаются розочкой. — …опустил, — заканчивает фразу наконец-то Олег, спокойно вышагивая из прохода навстречу выбитому удачным броском стволу, пока Игорь пытается найти причину этой резкой перемене, набирая, не глядя звонок. — Игорь, здравствуйте. У вас проблемы? — интересуется куратор проекта и, не дожидаясь ответа, сообщает: — Оставайтесь на месте, в течении пятнадцати минут к вам прибудет юрист и врач Олега. Если ситуация выйдет из-под контроля раньше, сделайте укол с оранжевой каемкой, которые я вам вместе с документами передала. Убивать Олега нельзя. — Голос сменяется короткими гудками. Убивать нельзя. Будто он очень хотел? Будто Игорю такое разрешение ситуации хотя бы приходило в голову? А может ли Олегу такое решение в голову прийти? Он смотрит на зажигалку, на лежащий в паре шагов от Волкова пистолет. На то, как Дима падает плашмя, стараясь перехватить его первым, не дать оружию попасть в руки террориста. Игорь действует быстро. Без «думай–думай», словно телефонная трубка уже подумала без него и подсказала идеальный ответ. Документы в тумбе, металлическая шкатулка с четырьмя уколами. Оранжевый. Точно оранжевый. Снять колпачок. Выпустить воздух. Остаётся только встать, выпрыгнуть и иголку вонзить раньше, чем это снова случится. Гром как в замедленной съемке видит, как нога Олега идёт на замах. Будто тот использовал пистолет только как приманку, чтобы хорошенько зарядить с пинка по затылку. Диме. Опять. Перед глазами мелькают страшные гематомы, больничная палата, будто это было только вчера. Он успевает, делает шаг, втыкает иголку под ребра и раньше, чем успевает нажать на спуск, видит, как чужая нога сводом стопы ударяет о ствол, и тот летит прицельно в спальню, теряясь в темноте под кроватью. Волков только голову повернуть и успевает, посмотреть на него какими-то полными боли и предательства глазами, прежде чем вынужденно, без всякой охоты, валится спиной, как в детском тесте на доверие, назад. Игорь ловит его под руки, едва пошатнувшись и вдруг понимает ответ на «Почему?» Он ведь сам потянулся за телефоном. Как Олег мог бы понять, что это лишь блеф и попытка хоть немногим Дубина успокоить? — Игорь, объяснишь? — голос друга спрашивает будто откуда-то извне, пока Игорь, сделав пару коротких шагов назад, пытается аккуратно усадить Волкова на диван. Объяснять он ничего не хочет. Даже больше, не знает, как объяснять. Поэтому просто молчит до тех пор, пока в дверь постучат люди, пришедшие для того, чтобы дать все ответы.