Лазарь

На кухне, шурша кипой бумаг, сидели Дима с юристом. Ему предстояло расписаться в стопке, сопоставимой с рукописями Толстого, чтобы убедить человека в чёрном, что он сохранит государственную тайну. Человек в чёрном отвечал пояснениями на все вопросы, но они звучали, как пустые отговорки в духе «ситуация под контролем» или «Дмитрий, такого риска попросту нет». За спиной у Игоря переговаривались двое санитаров медвежьего вида, обсуждая какую-то из посетительниц их частной больницы и противоречие кольца на её безымянном пальце, пушапа и декольте. Всё это многоголосие отвратительно мешало ему прислушаться к диалогу, происходившему одновременно в спальне, где Олег остался с врачом один на один, после того как действие наркоза кончилось. О последнем, собственно, Игорю поведали выходящие оттуда санитары с десяток минут назад, так что оставалось только нагло подслушивать, наворачивая круги вокруг дивана. — Вам что-нибудь снилось? — вопросы психиатра он слышал отлично, но вот второй голос был намного тише. Будто Волков нарочно хотел от него утаить каждый ответ. — Не сейчас, в последнее время. — И снова странная гнетущая тишина. — Вы вспоминаете о детстве? О молодости? — теперь в ответе прорезается одинокая «а», к которой Гром в мыслях мгновенно приписывает заглавную впередистоящую букву «Д». Это было у него в деле: в двенадцать детдом. Он и сам мог оказаться в подобном месте, если бы у отца по работе не оказалось хороших, верных друзей. Врач молчит ещё долго — причиной тому долгий рассказ, из которого Игорь только и слышит ещё несколько одиноких вверх срывающихся «а». И так постепенно, в десятках простых односложных и развернутых вопросов, с каждым разом голос из спальни прорезается сильнее, давая Игорю слушать не только вопросы, но и ответы: — О чем вы мечтали в детстве? — кончик гелиевой ручки громко скребёт по листку бумаги. — Сбежать. — Ответ сухой, безэмоциональный, разве что слегка нервный. — Из детского дома? — уточняет так же безэмоционально психиатр. Он все вопросы так задавал, словно ему нет до Олега никакого дела, кроме как вписать результат в свои бланки. — Нет, из отцовского. — Речь на миг обрывается, а потом Олег дополняет ответ: — В детском доме я мечтал завести щенка. Цвет любимый назвать? Впервые за всё время, а диалог это шел уже не меньше, чем полчаса, Игорь слышит от врача хоть какую-то эмоцию — усмешку. Как её трактовать, он не знает. Не знает, что несколько месяцев изо дня в день Олег срывался именно на этом вопросе. Всегда. Он был в этом постояннее любой константы в законах физики. Начинал ёрничать вне зависимости от того, что именно отвечал на идущие до этого вопросы. — Не нужно, лучше расскажите, как прошли последние дни? Вы что-нибудь вспомнили? Может, что-нибудь хорошее случилось? — Игорь слышал, как, закрываясь, хлопнула папка, пропищал диктофон, уведомляя, что прекращается запись. Эти вопросы, видно, не шли в отчёт. Значит, доктор их задавал из собственного интереса. Олег молчал долго и нервно. Это напряжение чувствовалось даже здесь. Игорь с трудом мог представить, как сильно накалился бы воздух, спроси доктор, стряслось ли что-то плохое. На эту тему Олегу определенно было что рассказать. — Да. Я давно не видел город зимой. Он красивый, — тут мысль обрывается, так, будто склеили пленку на старой кассете — без паузы, но с характерным щелчком, — Но фартук ему не идёт, это слишком забавно. Знаете, совсем не как в порно, но по-своему хорошо. — Олег мнется, и Игорь почти уверен, краснеет. По крайней мере, сам он весь красный провожает взглядом захлопнувшуюся за Димой и человеком в чёрном дверь. — Да, понимаю. Хорошего вам вечера, Олег. Если возникнут вопросы, не стесняйтесь звонить. — Доктор выходит, кивает Грому головой на единственную в квартире дверь, призывая его проводить. Отказывается отвечать на вопросы, аргументируя тем, что безумно спешит. Только выдает напоследок через щёлку прикрытой двери: — Не переживайте, результат — восемьдесят семь процентов в пределах нормы. И, услышав это, Игорь только больше переживает. Он не знает, где у «нормы» граница. Не знает, сколько в начале было. Не знает, что будет, если проценты останутся в пределах нормы, и что будет, если они шагнут за этот неведомый предел. Гром выключает в коридоре и гостиной свет. Теперь в спальне одиноко горит торшер и манит его, словно какую-то муху. В спальне от узконаправленного света по стенам ползут уродливые страшные тени, словно, шагнув за порог, оказываешься в каком-то параллельном мире. И в этом кривом зеркале Олег смотрит на него почти так же, как в ту секунду, когда пнул пистолет. Ствола под кроватью, конечно, уже нет — своё табельное Дима подобрал почти сразу. Игорь подходит ближе, протягивает в примирительном жесте жёлтую зажигалку и предлагает: — Надо поговорить? Ему кажется, что в момент, когда Олег всё же поднимает на него глаза и открывает рот, все страшные тени со стен в едином синхронном танце переползают на его лицо. — О том, что я террорист? — слова ударяют горячим воздухом в грудь. Понял? Вспомнил? Когда сам Игорь успел об этом забыть? Он пытается подобрать слова. Кажется, для себя самого хочет смягчить ситуацию, отказываясь принимать очевидные факты. Но его мысли опережают чужие слова: — Игорь, как? И теперь вместо напора он слышит тяжелое разочарование, чёрное и тягучее, как мазут. Понимает: попался, не блеф. Хлопком закрывает рот, открывает и закрывает еще, хватая воздух, словно немая рыба. Ему самому удивительно, в какой момент ситуация перевернулась вот так. Если эксперимент провален, если всё в считанные дни встало на круги своя, почему он не хочет просто указать на двери? — Не ты придумал эту игру, — Гром не сразу осознает, что эти слова не просто звучат в воздухе, что он сам, своим языком и своими губами, это второй раз в этой комнате повторил. Из черных дыр вылетают едва заметные блеклые искорки, будто законы физики дали трещину на жалкий миг, чтобы кто-то из этой глубокой пропасти, застрявший глубоко внутри миллион световых часов назад, сумел отправить сигнал SOS. Эта трещина идёт дальше, раскалывает лицо на уродливую гримасу и вынуждает Олега спрятать лицо в ладонях, неверяще и не понимая повторять слово в слово их утренний диалог: — Боже, прости, — и Игорь вдруг понимает, что доктор имел в виду. ТОТ Олег не стал бы перед ним извиняться. Более того, он бы точно не смог простить. А значит, теперь, когда всё так, когда он, сделав последний злополучный шаг, отнимает чужие руки от лица, никакой проект ещё не провалился. Просто кончилось «какое-то время». Больше не нужно врать. — И лимонада не было, — в сравнении со всем произошедшим это кажется сущей мелочью. Игорь смотрит в красные, безмолвно просящие о спасении глаза, и садится на корточки возле кровати. Тянет намокшие руки к собственному лицу, целует прямо в центр ладони и обещает: — Но, если захочешь, то будет. В конце концов, должен же он хоть кого-то спасти? Не может же, увидев эти огоньки вдали, просто сдаться, развернуться спиной и бросить? Игорь не понимает толком, когда Волков стекает с кровати туда же, на пол. Только чувствует, как лоб упирается в грудь, и слышит, как в разреженной атмосфере этого странного космоса раздается тихо: — Такой бардак. Такой бардак в голове. В окне уже было видно поднимающееся из-за горизонта солнце. Это был долгий разговор, самый долгий в жизни Олега. Продираться через дебри памяти, завязанной причудливыми узелками, становилось тем сложнее, чем ближе оказывался сегодняшний день. Казалось, все простое осталось там и тогда: на широких полях колхоза в далёком детстве. Там всё подчинялось простейшим правилам, текло размеренно и хорошо. Первые «провалы», как он теперь их решился именовать, начинались сразу с переездом в квартиру отца. Бабушка Роза растворилась, утекла сквозь пальцы, исчезла — как и когда именно её не стало, Волков решительно не понимал, ощущая только внутренне, что вместе с ней пропало и детство. По крайней мере, в том виде, в каком его показывают в фильмах. И эта пропажа у них оказалась общей и одинаково невосполнимой в точке здесь и сейчас. — Я отдал приказ расстрелять кишлак, а потом, — чиркает зажигалкой и тут же отпускает клапан, чтобы газ попусту не расходовать. На глаза ему попадается выцарапанная на ее бочине надпись, и Волков щурится так, будто видит эти чёрточки в первый раз. Будто, сколько ни смотрит, все без толку, и вместо русских букв там непонятные иероглифы. — Пальмира… — зачем-то повторяет вслух, иррационально пытаясь найти ответ в светло-серых глазах. Игорь, держатель всех его сортировочных полочек, тоже переводит взгляд вниз. Тоже читает и, Олег готов поклясться, понимает больше его самого: — Две тысячи двенадцать. — Читает вслух те цифры, которые у Волкова так и норовили расплыться в глазах. — Точно. Мы конец света с ним отмечали! — едва ли не выкрикивает он. Запинается в попытках отыскать этому «ему» какое-то более внятное обличие. Имя, фамилию, визуальный образ, хоть что-то кроме колющего ощущения где-то в районе пупка и ниже, вызванного не резцами зубов, а деревянной зубочисткой. Мотает головой из стороны в сторону, раздосадованный собственной слабостью и признается вслух: — Нихрена. Встаёт, потянувшись, и раздосадовано стонет от того, как приятное покалывание зубочистки сменяет режущая вдоль позвоночника боль. Она, именно она, возвращает Олега к привычному ему практичному и узколобому восприятию мира, где кроме базовых потребностей ничему нет места. Особенно сомнениям и всяким тяжёлым думам. — Надо поставить укол. И покурить надо, — говорит, сжимая в руках ключик к чему-то важному и вместе с тем абсолютно забывая, что это ключ. Так всякий человек, носящий очки, принимается искать их по всей квартире, вместо того чтобы проверить на собственной макушке. Оборачивается он, уже почти дохромав до кухни, замечает всё ещё задумчивый силуэт. Неподвижный, хоть картину пиши, хоть куй чугунную статую. — Игорь? — вопрос рикошетит о стенки комнаты. Олегу хочется узнать, будет ли все теперь так же? Скажут ли ему ещё раз то же, что с утра в кровати? Или для него одного все на прежних местах осталось, а у Грома все фигуры съехали на доске, и теперь он будет разыгрывать какой-то другой ход? Хочет, но вместо этого сводит свой вопрос к абсолютно бытовому смыслу, раздергивая шторы и пуская в квартиру солнечный свет, чтобы открыть форточку: — Будем спать или завтракать?