Лазарь

Сообщение, прокатившиеся по всем новостям из общего потока информации, выудил Дима. Он смотрел на Игоря, будто Гром в один день и ослеп, и оглох, и потерял всякую связь с реальностью. Так и было — решил для себя Игорь, когда по возвращении домой в квартире никого не оказалось. И все же где-то внутри теплилась надежда, что у Олега кончились продукты-сигареты-терпение сидеть в четырех стенах. Что он не обманывался и все, что он чувствовал, правда было. А после щёлкнул замок входной двери. — Какие правила? Что сказал? — шестерёнки в голове отматывают время назад. Пытаются сопоставить собственные слова с полученной информацией, пока что-то бушующее во взгляде Олега не перехлестнуло видимую стену спокойствия в голосе. А потом вдруг понимает: ему дали в руки неведомое оружие и не сказали, что стоит нажать на курок, и оно разрядит весь магазин в указанном направлении. «Надо» сказал в телефон. И это «надо» сделали, восприняв на собственный счёт. Хочется, как родители поучают своих детей, выкрикнуть: «А если тебе с крыши скажут спрыгнуть?», но это так глупо. Глупо, потому что Олег не то что сам умереть, он был готов убивать всех без разбора по приказу, и, скорее всего, это не изменилось. Гром оглянулся себе же за спину в нелепом желании проверить, закрыто ли на кухне окно. Неведомое оружие перед ним реагирует, колеблется в ту же сторону, и Игорь неверяще смотрит в газету: вот бы кто приложил инструкцию к Волкову такого же объема. Ему там, в кабинете, столько всего говорили и ни единого словечка, выходит, не сказали. Случайно не могли. Значит, нарочно. — Тебе так проще, — звучит обвинительно, заставляя Игоря оторваться от размышлений со стороны, вернуться в здесь и сейчас, — Проще меня обвинять. Так нахер ножи попрятал? Хоть было б за что. Проще чем что? Чем верить? Волков категорически прав во всем, кроме последнего. Чтобы сомневаться, Игорю не нужны ножевые. Он видел достаточно: взрывы, похищения, кровь. Его память на месте, кристально-чистая, как бы временами ни хотелось, чтобы все было наоборот. — Успокойся, Волков. Я понял. Уралов будет в час тридцать возле управления. Возьмем с поличным. Только это не было приказом. Я тебе начальник что ли? Или кто? Последний вопрос застаёт врасплох. Гнев сменяется милостью, Олег с грохотом валится на стул и переспрашивает как-то очень пространно, будто не уверен, что хочет слышать ответ лично от Игоря: — Кто? Опасность. Угроза. Такая же притягательная, как и всякая иная: будь то непроверенная тарзанка возле скалистого обрыва или облепленные пчелами, сочащиеся мёдом, соты. Игорь думает, что с Олегом бы стало, ужаль он его сейчас? А с ним самим? Горечь потери? Разочарование? Одиночество? Он убирает со стола газету, под ней лежит упаковка с экстренными уколами, размеченные по цветам. — Я тебя боюсь, и у меня есть для этого основания. И не доверяю, но не тебе одному. Я не знаю, зачем им это, — он взглядом указывает на уколы, после — на телевизор, и ловит руки Олега, пока не произошло ещё что-то, что он не поймёт, как для себя трактовать. — Но знаю, что у всего происходящего может быть только один бенефициар. У Олега смирение во взгляде, будто достаточно того, что вводные данные были произнесены вслух, чтобы он с этим смирился и принял. Удовлетворился, так и не получив ответа на свой вопрос, вытянулся вдоль стола, перехватывая руки и прижимаясь к тыльной стороне ладони больной головой: — Если им нужен бунт и Чумной Доктор, то зачем приплетать тебя? Игорь и сам бы с удовольствием послушал ответ на этот вопрос, но его некому задать. Ночь выдалась хорошей. По правде говоря, за всю его ментовскую жизнь, это было одним из самых простых задержаний. Несуразный пухленький мужичок пытался взломать дверь управления разогнутой скрепкой, но, отчаявшись, просто облил её канистрой бензина и кинул спичку. Все вспыхнуло, за спиной мгновенно взвыли две пожарные машины, и он так испугался, что намочил штаны. Жалкое зрелище. Жалкое, но смешное. Всё же сколько теряет человек в весе, стоит содрать с него личину интернетной вседозволенности. Допрос Игорь не вел: выслушивал от Федора Ивановича, которого успел поднять перепугавшийся дежурный. Ему прилетело по кепке, выигранной у того же Федора Ивановича в шахматы двадцать лет тому назад. — Возвращайся! — говорил тот почти по-отечески, не требуя от Игоря лишних объяснений: все равно же не даст. А самому Грому в кои-то веки хотелось спросить совет, личный, не по работе. Впрочем, тетя Лена была женщиной порядочной и вряд ли могла за долгую совместную жизнь обидеть своего мужа хоть на толику так сильно, чтобы он усомнился и потерял доверие. Поэтому вопрос Гром так и не задал, решил, что как-нибудь сам. В квартире пахло сигаретами и чем-то медицинским, с кухни доносился едва слышный шум воды, шелестела жёлтая занавеска, приветливо хлопая своему хозяину. Волков уснул и оставил сквозняк. Было темно, так что Игорь даже не сразу обнаружил, где именно спал его вынужденный… сожитель? Любовник? Враг? Нашелся, только когда Игорь выключил тонкую струйку воды из крана, которая заставляла размокшие хлопья гречки взмывать раз за разом вверх в замоченной кастрюле. Дыхание было близко. Достаточно пройти два шага и вот, поджав ноги и скинув с дивана подушку, признак неодиночества тихо стонет, поворачиваясь на другой бок. Телефон со включенным экраном оказался в руках как-то сам собой, будто Гром не верил своим глазам и хотел убедиться вот так, с чуть большим количеством света, что это он. Что он здесь. Не сбежал. Не принялся за прежнее. Из-под задравшейся водолазки виднелась абсолютно синяя по центру спина. Пришлось наклониться, поверну фонарик под другим углом, чтобы убедиться, что это не падающие тени так уродуют рельефный силуэт. Нет, два синяка с аккуратными точками посередине и правда перекрывали один другой, а рядом с диваном, на полу, лежали два шприца с аккуратно закрытыми колпачками иглами. Можно было оставить все так, раздеться и упасть плашмя на кровать в спальне, но Игорь почему-то не смог. А может, не захотел? Он наклонился над диваном, погладил, минуя синяки, по спине и, едва тело чуть шевельнулось в ответ, спросил: — Почему ты спишь здесь? — нет, у Грома определенно было множество более важных вопросов. Как Олег этого Уралова уговорил на такую глупость? Почему не попросил его помочь с уколом? Зачем сразу два? И кто ему, в конце концов, Олег? Но сейчас почему-то важным вдруг показалось именно это. Темные ресницы разлепились, зашелестели. И Игорь мог бы на библии поклясться: все глаза, целиком до самых краев белка, занимали зрачки. Выглядело это как-то потусторонне красиво. Рука Олега потянулась вверх, кажется, к его, Игоря, лицу, но, не дотянувшись, безвольно упала вниз, ударилась костяшками о пол: — Там слишком много места для одного человека, — голос тихий, почти как тогда, когда Гром подслушивал диалог с врачом. Игорь не может сдержать улыбки, слишком уж тот прав. Не только на кровати. Вообще во всей квартире. Он нагибается ниже, поднимает руку с пола, бегло целует куда-то в кисть и перекидывает себе через шею. Тут же тянется ухватить под коленями, гадая, насколько сложной будет эта задача. Все же Олег не штанга, Олег — человек, а с ними всегда труднее. Неспокойные пальцы чешут ему загривок и совсем не держатся. Это мешает, что не очень-то хорошо, хотя и приятно так, что мурашки пробегают табуном от затылка до самой жопы. Игорь делает рывок и по глазам видит, что в полной мере его задумку Олег понял только теперь, на весу, протестующе давя ногами на локтевой сустав. Гром пугается, отпускает, думает — сделал больно. — Ты! — протестующе слышит в свой адрес, — Я-то думал, почему ты как-то странно меня обнимал?! Игорь смеётся, тихо булькает, прикрывая рот рукой, а потом абсолютно случайно вдруг признаётся: — Я в детстве любил, когда меня так носили. Притворялся где ни попадя, что уснул, но отец как-то всегда меня раскусывал. — Я запомнил, — рассеивается в ночной тишине. Можно было бы затеять спор о том, что эта информация Олегу в жизни никогда не пригодится хотя бы потому, что ему нужно что-то в спину колоть, чтобы уснуть безболезненно. Но в этой фразе, этом обещании, столько надежды, что было бы преступлением рушить ее посредством слов. А Игорь совсем не преступник. Поэтому и молчит. Обнимает уже без каких-либо скрытых намерений, греется с улицы. Одалживает чужое накопленное тепло. Молчит до тех пор, пока умелые руки не лезут под одежду, зажимая на нем барре. — Идём? — Игорь до конца не уверен, это эхо так множит, или он действительно сам повторяет вопрос несколько раз. А если сам, то неужели ему это действительно настолько надо? Надо что? Когда пружинный матрас с едва слышным скрипом проминается под телами, в квартире все ещё слышится незатейливое «…ём». И оно так ёмко и точно характеризует происходящее, что впору бы удивиться, но. Но теперь его руки, ноги и заточенные под эмпатию отделы мозга увлечены другим. Черную водолазку вверх, пуговицу на брюках, молнию — их тоже прочь, чтобы в окружающей среде ничего черного кроме глаз не осталось. Губами в солнечное сплетение. Игорь чувствует себя абсолютно больным, до пылающего жаром лба и бреда на кончике языка, пущенного в ход, чтобы не сболтать лишнего. Его «Кто?» стонет протяжно и глухо, цепляет край одеяла, и с гулким хлопком мир Игоря накрывает кромешная темнота. Теперь никто этого не видит, никто не может даже представить, насколько он выжил из ума, опустившись теперь до самого низа плоского живота. Он боится себя и своих желаний. Того, как громко и надрывно где-то сверху Волков хватает воздух, клацая острыми лезвиями зубов. Игорь поднимает голову, вместе с ней поднимается и одеяло, пропуская тусклый свет фонаря из окна. Но даже этих несчастных пары люксов достаточно, чтобы сам он опешил, глядя на то, как именно сложил руки. Не всякий пианист вслепую так по клавишам попадёт, как точно подушечки пальцев завалились в годовалые выбоины. — Все нормально, — утверждает Олег, но Игорю кажется, будто его окатила холодная вода. Он мог бы делать что угодно: целовать, обнимать, рвать или резать, убивать или дать приказ, чтобы кто-то был убит, — все продолжало бы оставаться «нормальным». Все было бы, как он захочет, как скажет и как попросит: изо дня в день Олег сам не принимал никаких решений, кроме одного: — На твоих уколах, что там написано? Олег, это что? — Игорь не знал, будет об этом потом жалеть или нет, но из черных дыр ему слали сигнал о помощи, и он решил, что должен помочь. Решил, что хочет теперь докопаться до настоящего Волкова, которого ужали, втиснули в клетку и где-то непременно да спрятали. Искусственные декорации были слишком прекрасными, мягкими и податливыми, как старый пластилиновый мультфильм. Но ведь доктор их слепил с чего-то настоящего? — Не знаю, какой-нибудь витамин? — по Олегу видно, что он не задавался этим вопросом всерьёз. Не интересовался, как может проходить боль от «какого-то» витамина, и почему после них остаются такие уродливые синяки. Хочется накричать, мол: «Если тело с дрянью этой борется, то почему мозги не пытаются встать на место?» «Тебе так проще», — обвинял его Волков. И на самом деле, Олег тут единственный искал простоты. Искал, кого любить, и кому со всей своей любовью подчиниться. Он этим как будто погубил их обоих — Игорь теперь был слишком глубоко в болоте, чтобы пытаться выкарабкаться. Слишком любил? — У тебя от них гематомы по спине. Сходим в больницу, пусть подберут другие, — поясняет, так и не решаясь сказать, что, если он правильно догадался, правильно понял, то исчезнут не только продольные синяки на позвоночнике. Может, и он сам вместе с ними исчезнет? — Хорошо. Когда? — Олег улыбается. Олег абсолютно точно не считает это чем-то серьезным, по крайней мере, не в той степени, чтобы вклинивать этот разговор вот так между ласками. Олег тянет Игоря выше, целует, кусая шею, чешет загривок и ловко мнет плечи. Так хорошо, что Игорь хочет ответить: «Когда-нибудь никогда». Не предпринимать ничего — единственный способ оставить все на своих местах.