Лазарь

Слова врача о том, что нервные окончания должны были давно отмереть вокруг мест поражения, и фантомных болей быть не может, с каждым часом казались Олегу все большим бредом. Нет, первый день до вечера было ещё ничего, но, когда им пришлось устраивать спектакль для следящих через камеры, все пошло по пизде. Волков задрал водолазку, Игорь приставил шприц, едва коснувшись кожи кончиком иглы. Всё содержимое, все два кубика, тонкой струйкой стекли вдоль позвоночника и впитались в резинку трусов. И словно бы учуяв обман, по плечу прошла предательская резь. Теперь, спустя почти двое суток с последней дозы, ломило все тело. Олег думал, что так будет всегда, боль заставляла его так думать, подрываясь посреди ночи и наворачивая круги возле аптечки с сигаретой во рту. Это было похоже на пытку, только никто не задавал вопросы и не требовал ответов. Пытка эта была настолько же тупой, насколько бесцельной. И поскольку отказываться от нее своевольно Волков не смел, он решил хотя бы придать ей немного смысла, самостоятельно проводя допрос над собою. — Нахуй тебе теракт-то сдался, а? Какого хера ты со службы ушел? — он молчал, сосредоточенно зажмурив глаза, и пытался найти хоть какую-то зацепку, кои, по мнению Грома, теперь непременно должны были всплыть. Это нужно было ему, не Олегу, а то бы Волков давно поднял белый флаг и сделал укол. Но он только курит без перерывов и выстукивает какую-то мантру зажигалкой по столу в попытке погрузить в транс себя самого. — И откуда у тебя эта ебаная зажигалка? — зажигалка, которая пережила «конец света». В этом Волков почему-то был абсолютно уверен, впрочем, важной деталью это сложно было считать. В голове была пустота с редкими всполохами рыжего. Пахло гарью. Но это от сигарет? А потом что-то щелкнуло — свет в коридоре, и Олег, словно бы занимался чем-то преступным, выпрыгнул из-за стола, разве что руки не поднял. По столешнице гремя покатилась баночка с зубочистками, перевалилась за край и со звоном разбросала все своё содержимое по полу: — Я уберу! — сказал сонному Игорю Волков, будто бы тот будет его ругать, как отец ругал за малейший беспорядок в детской-комнате-казарме. Он шагнул в сторону, и кончики зубочисток колюче пощекотали ступню, так знакомо и странно, что Олег даже замер на долю секунды. Пустота в голове сменилась громким раскатистым хохотом протянутой в раскрытой руке зажигалкой и ёмкой фразой: «Не забывай, что только я могу тебя обижать». Олегу от этого вдруг стало и правда обидно. Обидно, что озарения, как это бывает в фильмах, не случилось, что он остался с зажигалкой и горсткой рассыпанных зубочисток, но без ответов. — Что тебе говорили? Ну, тогда, в самом начале? — этот разговор у них уже был, Олег его помнил и пересказывал с новыми вводными, укладывая зачем-то поднятые с пола зубочистки обратно в коробку. — Что у меня была одна ключевая фигура, и это было удобно? Игорь, они идиоты. Есть ещё кто-то важный, другой. — Пальмира две тысячи двенадцать? — в сонном голосе проскальзывает интерес, Игорь был слишком уперт, чтобы бросить эту трудную головоломку. Олегу было слишком больно, чтобы он мог всерьез сопереживать этому расследованию. Он не чувствовал то, что должен был. А может, не чувствовал того, чего не должен? Итог один: интересовали его только лежащие в аптечке уколы. — Да, — сказал он и пообещал себе, что, как только вспомнит имя, фамилию и лицо, сразу внутримышечную инъекцию сделает, — Мы вместе служили, и не знаю, как это тебе поможет, но у него был большой. — Олег думает, что сказал это зря. Потом думает, что ему до этого «зря» не должно быть дела. Думает, что они откровенно чужие люди, и что ему было бы лучше отсюда уйти. Но живот так сводит режущей болью, что не выходит даже с места подняться, не опираясь руками о пол. Игорь хватает его под плечи где-то на середине этого пути, помогает встать в вертикальное положение, прижимает к груди так крепко, что Волков разом и дышать, и думать перестаёт. Он чувствует себя разбитой коленкой, к которой прижали лист подорожника. В Олеге что-то переменилось, и сколько бы ожидаемым это ни было, уличить конкретный момент Игорь не мог. Понимал только, что взгляд стал другой, обсидианово-холодный, без коньячных переливов и блеска мазута. Ему было больно, хотя вслух он об этом не говорил. И ему отчаянно хотелось хоть толику этой боли скинуть на Игоря, жаля словами. На удивление, в этом Гром нашёл больше хорошего чем плохого. Ну в правду, не станешь ли пытаться разозлить врага упоминанием любовника? Значит, они до сих пор были на одной стороне баррикады. Мучить его вот так было невыносимо, Игорь словно бы мучился за компанию сам, не находя себе места в собственной квартире весь световой день. Диван для них обоих вдруг стал каким-то неуютным. Начал это Олег, встав с нагретого места, и отправившись курить, едва Гром решил составить ему компанию. И с тех пор они кружили вокруг этого дивана сутками напролет, как навозные мухи, лишь изредка соприкасаясь крыльями-конечностями, например, когда наставала пора ставить очередной псевдо-укол. И с каждым таким неловким соприкосновением делать безразличный вид становилось только труднее, пока температура не поднялась до пика, как раз к моменту, когда пора было делать укол. Игорь смотрел на часы и ждал, как оставленная у магазина собака ждёт своего хозяина, когда его позовут на помощь. Оставалось всего семь минут. Нарытых за утро поводов для диалога у него на это время как раз бы хватило, поэтому Игорь сдается и идёт в спальню сам. Там мокрые скомканные простыни, завесь дыма и температура словно бы на пару градусов выше, чем во всем остальном доме. Окно Волков не открывал, одежду не снимал и поведение своё аргументировал повышенной температурой, хотя Игорь догадывался, что одежда нужна за тем же, зачем нужно было тогда вставать с дивана. Прямо Волков, конечно, ничего ему не говорил. Разве что о том, какой большой член был у «Вадика». Именно об этом им и предстояло поговорить. Игорь поворачивает экран ноутбука. На нем профиль с незатейливым ником «VaDick», наводящий на мысли, что словесная конструкция Олега была не такой уж бессмысленной. Ему хвастаться больше нечем? Игорь сознательно себя тормозит, пытается распробовать это странное чувство на кончике языка, спрашивает: — Узнаешь? — стоило давно обратить на это внимание, прошерстить все списки солдат удачи, найти сослуживцев и… Собственно, вопрос, как из целого отряда вычислить нужную фигуру, стоял у Игоря ровно до тех пор, пока он не наткнулся на этот профиль в социальной сети. Зубочистки практически на каждой фотографии говорили сами за себя, более убедительными были только обнаженные фотографии на море, на которых, согласно правилам социальной сети, едва ли не до середины бедра был замазан «Dick». Олег молчал многозначительно долго, рассматривая на фотографиях лицо, и почему-то смущенно быстро пролистал тот самый обнаженный снимок, домотав почти до самого конца, до невинной фотографии армейского торта со сгущенкой на фоне песка. Ткнул на нее дважды, не беспокоясь о конспирации Игоря, и протянул ноутбук на вытянутых руках: — Оставь закладку. — Чтобы, едва я выйду из дома, ты сбежал? — вопрос, не претензия. Игорь, наверное, понял бы, если бы Волков решил устроить такое, просто хотел знать наверняка, кончается ли игра на этой головоломке. — Если бы я хотел, я бы уже ушел, — так уверенно, будто не от его пота на кровати взмокли все простыни, будто не он последний день ходил, исключительно опираясь на стену. Будто где-то в отдельном отсеке спрятаны резервные силы, которые можно пустить исключительно на то, чтобы бить морду Игорю, прочищая себе путь к двери. И он, кажется, исключительно к этому Олега подталкивает, задавая вопросы в лоб: — Раз не хочешь, нахер избегаешь меня? Все изменилось? Они сидели друг напротив друга: обманутый и обманщик, глядя глаза в глаза. Игорь вдруг чувствовал себя виноватым, хотя сам толком не понимал за что. За то, что привык? За то, что понравилось? Неужели было бы лучше, отпинывай он Олега от себя, как футбольный мячик, без конца? — Ты не остановил меня, — напомнил ему Волков, протяжно кивая на помятую им же кровать. — Хотя знал, что я не в адеквате. Как там это на вашем языке? Невменяемый? За свою практику Игорь видел не одно такое заявление, хотя на самом деле редко кто-то по своей воле приходил, чаще тащили обеспокоенные родители или друзья. Олег продолжает быстрее, чем Игорь успевает хоть как-то себя оправдать, и он вынужден признать, что предположение Волкова даже лучше ложится, чем его жалкое «Я не мог», так и не произнесённое вслух. — Сказал, что любишь в тот же день. У меня-то ясно, что мозги набекрень. Но у тебя-то, кажется, ничуть не лучше? А потом он наклоняется ближе, настоящий, жёсткий, как хлебный сухарь, и колючий. Выдыхает Грому на ухо: — Вряд ли наши друзья в белых халатах так просто тебя оставят, если я решу исчезнуть с горизонта, — и сколько бы это ни было пустой констатацией факта, кажется, будто Волков прошептал ему тайное признание в любви, хорошо спрятанное и зашифрованное, но все ещё приятное до мурашек. Игорь отшатывается так, будто обжёгся о тепло дыхания. Чувствует, как от этих обличительных слов начинают пылать щеки. Будто его страшную тайну узнали и непременно будут использовать против него самого. Будто он суицидник, и подаренное министерством оружие неведомым образом направил сам на себя. Темные глаза просвечивают, точно рентген, насквозь, так что язык не поворачивается сказать, мол: «Тебе подыграл». Ложь вычислят, не стоит даже и пытать удачу. — Если в дерьмо наступил, хватит делать вид, что несёт не от тебя, — самая странная и нелицеприятная метафора чувству влюбленности, Игорь хочет от нее сбежать. От Олега сбежать и продолжить играть в эти случайные ляпки в пределах собственной квартиры, но на его запястье цепко смыкаются пальцы. — Лучше просто скажи это ещё один раз. Акцент на слове «один» настолько явный, что Игорь готов поверить, что больше его о подобном никогда не попросят, что этого одного раза будет достаточно на всю жизнь и даже немного дольше. Ему кажется это выгодной сделкой, даже лучше, чем вечерние скидки на шаверму — один раз себя пересилить, вслух признаться себе в том, что то было не секундное помешательство, и получить желаемое в руки без всякого подлога или обмана. Ладонь у Волкова скользкая и потная. Гром точно мог бы вырваться, если б хотел, но у него за спиной будто выросла стена, не дающая сдвинуться хоть бы на миллиметр. Вся комната будто ужалась и продолжала становиться все меньше, заставляя слегка красное от жара лицо Олега нависать над ним, возвышаясь. Ещё немного, и всё сомкнется в одну маленькую точку, и мысль об этом странном кванто-физическом взаимопроникновении почему-то заставляла рот пересыхать, а дыхание учащаться. Будто Игорь правда хотел остаться запертым в беспространственной точке вдвоем с Олегом, чтобы не осталось ни атома былого одиночества. Он облизывает губы, боясь, что из горла вместо слов вырвется хрип, что на второй повтор его точно не хватит: — Хочу, чтобы ты остался, — слова не те, но смысл остаётся один. Рука на его запястье смыкается сильнее, тянет вдруг на себя, и в этом свободном падении Игорь вдруг становится бесконечно счастлив, что того, что он смог, оказалось достаточно. Что Олег его не обманул, не попросил слово в слово сказать или ещё раз те повторить. Его целуют, безмолвно, как пса гладят по голове, а комната сжимается и сжимается, так что уже приходится ноги в коленях сгибать, чтобы в неё вписаться. Жар и болезнь Олега перебрасываются на него. Губы, как главный рассадник заразы, проходятся по шее и вдоль груди. И везде, где они коснулись, Игорь становится раскаленным куском металла, таким горячим, что смело можно ковать. — Я останусь, — где-то между вставляет Олег, ловко поддевая чужую футболку руками, так оживший, словно его надо было всю жизнь лечить словами, а не уколами. — Останусь, если только они нам позволят. Год в договоре — это уже очень много. Это ещё столько времени. Игорь хватает его за волосы, прижимает к себе, просит себя любить. Он не слышит, а может, просто не хочет слышать о конечности времени и о том, что всё сложнее, чем могло бы быть. Олег пахнет так же: табаком и солью, но хватает грубее и режет кожу об свои острые клыки. И это так приятно, что почти больно. И этого так много, что, кажется, может и не хватить. — Хочешь? — Игорь слишком тактильно пьян, чтобы искать подвох в этом вопросе. Он так много сказал, чтобы не осталось сил говорить что-то вслух. Поэтому он обнимает, давит кончиками пальцев в разрез под лопаткой, кивает, что «хочет» всё и Олега всего. Ведь только что говорил? И тогда его с рыком кидают на смятую простынь — матрас ещё пружинит, когда Волков тянет вниз штаны за ремень. От удара на жалкую долю секунды проясняется сознание, возвращая себе контроль над телом. Игорь только и успевает, что взмахнуть рукой и голову повернуть на бок, как намерение сказать, что он имел в виду «не это», рассеивается на ветру. Сухие губы касаются поясницы, и вдоль спинного мозга бежит электрический импульс, разгоняясь, а затем разряжается с ударом в грудь. Игорь слышит, как его собственное сердце часто стучит, и уверен, что, если от этого невинного жеста он не умер в этот раз, то стоит Волкову чуть отцентрироваться, и точно всё. — Как будет? — Гром не вполне уверен, что его расслышат, даже не уверен, что ему стоило спрашивать или что нужно знать ответ. Он уверен только, что Олег всю свою прошлую жизнь, ту, что была до лёгкой проседи в волосах, использовал свои руки неправильно. Разве, если человеку от них так приятно, можно держать ими автомат?